Дневник одной дамы

дальше вот что...

Sun, 11 Feb 2007 01:20:57 GMT

Глава 20
- Севка, - сказал Любомир, оглядываясь, - что это ты в метро? Машина сломалась?
- Привет, - Севка улыбался с невероятно довольным видом. – Здорово я тебя напугал, Ань? Ты чуть в турникете не застряла. Совесть нечиста, что ли?
- Дурак, - сказала я с облегчением. – И шутки у тебя дурацкие.
Севка сунул Любомиру руку и подмигнул:
- Нашелся, пропащий? Я еще с тебя бутылку слуплю за лишний крюк среди ночи. Стучал, стучал... Где ты был? Трахался, что ли, с соседкой?
Я вспомнила, что Севка не в курсе наших дел и метнула Любомиру предостерегающий взгляд. Не знает – и не надо, нам в этом дурацком детективе лишние персонажи совсем ни к чему.
Любомир мгновенно сориентировался и сыграл нашкодившего третьеклассника – потупился и смущенно вздохнул. Даже покраснел, кажется, артист.
- Ну, извини, Сев... Сам знаешь, как это бывает. Заснул. Прости. Бутылка за мной.
- От вас дождешься, - Севка посторонился, пропуская толстую негритянку с сумкой на колесиках. – Чего мы тут застряли-то? Людям ходить негде. Пошли к поездам.
Мы поднялись на платформу. В середине дня народу в метро было немного. Севка подошел к краю платформы и, наклонившись, посмотрел, не идет ли поезд. Любомир огляделся и предложил:
- Посидим на скамейке? Что-то я набегался сегодня.
Он поставил пакеты на дощатую скамью, отполированную сотнями задниц, и промокнул ладонью вспотевший лоб.
- А что это вы мусор с собой таскаете?
Севка уставился на пакет, сквозь матовый пластик которого предательски просвечивали куски штукатурки и обломки дранки.
- Это не мусор, - возразила я, подавив желание загородить пакет собой. – Это так... мелочи разные.
- Ага, - Севка хмыкнул. – А то я не вижу – мусор. И инструменты еще... Вы что, стенки там долбили, в старой квартире? Клад искали?..
Наш любопытный приятель, скорее всего, и не предполагал, как близок был к истине, и Любомир поспешно плюхнулся на скамью, обняв пакеты.
- Уф, ноги не держат... а то ты не знаешь, как придираются лендлорды, когда с квартиры съезжаешь... Тут подмажь после себя, тут подкрась... Даже штукатурить пришлось. Устал, между прочим, как собака, аж в глазах темно.
Севка окинул его критическим взглядом.
- Да, выглядишь ты не очень. Вон какие круги под глазами. Заболел, что ли?
- Простудился, - Любомир очень убедительно чихнул и поежился.
- Заразишься тут с вами... – Севка слегка отодвинулся. – Вы сейчас куда? К себе, что ли? Хотел к вам на чай напроситься, да боюсь грипп подцепить. Анька тоже вон вся синяя. Так что болейте без меня. Я лучше домой поеду. Но про бутылку не забудьте. И про тортик – ты обещала, Ань!..
Последние слова он выкрикнул уже на бегу, потому что подошел его поезд. Севкина юркая фигура мелькнула в дверях, он помахал нам из-за стекла и плюхнулся на свободное место в середине вагона.
Мы проводили его глазами и, не сговариваясь, опустились на скамью. Не знаю, как Любомир, а я чувствовала себя так, словно весь день носила тяжести.
- Как ты думаешь, он поверил про ремонт? – спросила я озабоченно.
- Ты что, Севку не знаешь? Он хитрый. Не поверил, конечно. Но тут уж ничего не поделаешь... Нюш, что делать-то будем? Пойдем в участок каяться или попробуем свинтить с деньгами?
Я посмотрела на него внимательно. Он выглядел совсем больным – испарина на лбу, серые тени вокруг рта, круги под глазами. Еще сляжет.
- Поехали сейчас домой, - сказала я мягко и погладила его руку, сжимающую пластиковые петли пакетов. – Там видно будет.
Он слегка ослабил хватку и прикрыл глаза.
- Угу. Поехали... Что бы я без тебя делал, Нюш...
- Не называй меня Нюшей, сколько можно просить. И не засыпай, пожалуйста, вон поезд!..
Двери вагона открылись прямо перед нами, и мы быстро поднялись и вошли в вагон, намереваясь занять два сиденья у окна. К нашей досаде, свободных мест было хоть и полно, но все они оказались одиночными. Любомир сел рядом с дремлющим старичком, а я пристроилась напротив, возле молодой китаянки, уткнувшейся в толстую книгу. Разговаривать было невозможно, и я стала бездумно смотреть в окно, иногда поглядывая на Любомира, который сразу начал клевать носом. Я чувствовала себя странно. Мне все время мерещился взгляд, сверлящий мой затылок, и я даже несколько раз обернулась, но никого подозрительного не обнаружила. Однако тяжелое ощущение того, что за мной наблюдают, не проходило, и я вздохнула с облегчением лишь когда поезд подошел к нашей станции.
- Вставай, приехали, - я поднялась и легонько потрясла Любомира за плечо. Он вскинул голову и огляделся, как внезапно разбуженный человек. Потом его взгляд сделался осмысленным, остановился на мне.
- Нюш, - прошептал он, не отрывая глаз от моих зрачков, - мне приснилось, что за нами кто-то следит.

дальше

Sat, 27 Jan 2007 21:36:07 GMT

Глава 19

У меня на опасность парадоксальная реакция, поэтому я никогда не буду водить машину. В критические моменты я замираю. Мама называла это «синдром божьей коровки». Вот и сейчас я просто стояла, как стояла до этого, и продолжала молча смотреть в окно. Только кровь, кажется, перестала течь по жилам и дыхание остановилось. Густая тень на пожарном балкончике не позволяла мне разглядеть того, кто следил за нами. В кухне горел свет, лицо, прижатое к стеклу, выглядело бледным пятном. Пара секунд, показавшихся мне вечностью, - и человек отступил назад и исчез. И только тогда я смогла выдавить:
- Любомир... там...
Он оторвался от пакета и с недоумением посмотрел на меня.
- Что?
- Там кто-то был... смотрел на нас. Следил.
Он сунул мне пакет, бросился к окну, но старую раму перекосило, и Любомир дергал ее за нижний край минуты две, прежде чем сумел, наконец, поднять окно. Высунулся по пояс, огляделся по сторонам, глянул вверх, глянул вниз и втянулся обратно.
- Нюш, тебе померещилось. Там никого.
Я отчаянно затрясла головой.
- Нет, не померещилось. Он на меня смотрел просто в упор. Клянусь.
- Куда же он делся?..
- Удрал, пока ты возился с окном. Наверх... или вниз.
- Во дворике никого не было. Внизу живут старики, под нами китайцы. Несерьезно. Наверху...
- Рабочие, - кивнула я. – Рабочие с шестого этажа.
- Ты разглядела его? – Любомир опустил раму на место и озабоченно оглядел учиненный нами разгром. – Как он выглядел?
- Никак он не выглядел. Бледное пятно вместо лица, глаза...
Я передернула плечами.
- Что-то в нем было неправильное, а что – не могу понять... Слушай, давай положим все на место, повесим шкаф и уйдем отсюда. Я боюсь. Вдруг он сейчас вернется и грохнет нас?..
Любомир принялся ворочать шкафчик.
- Ну, он же понимает, что мы сейчас настороже и нас так просто убить не получится... Нюш, положи пакет, подержи вот тут за угол... Ага, спасибо... Еще чуть-чуть повыше... Есть, повесил. Давай уберем этот мусор, а стену потом... вернемся и заделаем.
Я собрала обломки штукатурки и реек в пластиковый пакет, сунула сверху инструменты, потом намочила кусок бумажного полотенца и вытерла пол. Любомир сложил в другой пакет постельное белье – наша отмазка на случай чьего-либо визита, и тут до меня дошло:
- Балбес!.. Мы же деньги не положили на место!.. Снимай скорее шкафчик!
Любомир непонимающе уставился на меня, потом перевел глаза на сверток, который я положила в угол перед тем, как стала помогать ему вешать шкаф, и хлопнул себя по лбу.
- Действительно!.. Ну, и где была твоя голова?
- Я на тебя понадеялась, - огрызнулась я. – И зря.
Любомир положил белье на плиту и шагнул к многострадальному шкафчику. Но в этот момент мы оба услышали, как в замке заворочался ключ, а потом раздался звонок.
Любомир метнулся в прихожую, я поспешно сунула сверток с деньгами в пакет с мусором и услышала голос Орландо:
- Добрый день, простите, я не знал, что вы здесь... Вот, привел новых жильцов показать квартиру.
- Мы уже уходим, - поспешно сказал Любомир. – Только забрали вещи. Проходите, пожалуйста. Нюша, ты все взяла?..
Я схватила пакет с постельным бельем и пакет с мусором и вышла в прихожую. За спиной Орландо топталась полная женщина, по виду явная гастарбайтерша откуда-то с Украины. Она нерешительно улыбнулась мне.
- Здравствуйте, мисс, - сумрачно сказал Орландо. – Я пока выполняю обязанности... – он, наверное, хотел сказать – «отца», но не смог, и сказал: - Супервайзера. Это новая жиличка. Пришла взглянуть на апартаменты. Мы вам не помешали?
- Нет, все в порядке, - сказала я поспешно. – Спасибо, Орландо. Мы все забрали, вот ключи... Любомир, где ключи от квартиры?
- В дверях, - Любомир мотнул головой в сторону. – Ну, мы пойдем. Всего хорошего. Желаем удачи.
- И вам того же, - Орландо посторонился, пропуская нас. – Проходите, мэм. Вот это гостиная, а кухня – там...
Мы не стали вызывать лифт и пошли по лестнице. Любомир забрал пакеты у меня из рук и хотел было что-то сказать, но я молча помотала головой, помня об акустике. Он кивнул, и из дома мы вышли в гробовом молчании.
И так же молча пошли к метро.
Наконец, мой любимый открыл рот и сказал:
- Нюшка... по-моему, мы влипли.
- Мне тоже так кажется, - призналась я, вздыхая.
- Куда ты дела бабки?
- В пакет с мусором. У тебя в руках.
Любомир покосился на пакет и нахмурился.
- Ну, и что мы теперь будем делать?
- Не знаю. Давай сдадим в полицию?..
Он фыркнул и посмотрел на меня с негодованием.
- Ага. И что мы им скажем? Случайно разломали стену и нашли? И теперь боимся, что хозяин денег нас пристрелит?
- Кстати, о хозяине...
Мы уже дошли до метро и начали спускаться к турникетам. Я нашарила в кармане пару токенов и бросила в щель сначала один за Любомира, пропуская его вперед, потом второй за себя.
- Руки вверх, - прошипел кто-то за моей спиной.
Я вздрогнула и замешкалась. Турникет клацнул, едва не прищемив мне куртку. Человек за спиной подтолкнул меня вперед и противно захихикал. Я выскочила на площадку перед лестницей, ведущей к платформам, и обернулась – передо мной стоял...

и вот...

Fri, 26 Jan 2007 09:31:33 GMT

Глава 18

В полицейском участке с Любомиром разговаривал замотанный толстый грек с белыми, как снег, висками и глубокими морщинами, идущими от крыльев носа ко рту. Смерть Стаса у них проходила как самоубийство, заявлений от родственников погибшего не поступало, и копы не горели желанием разводить на пустом месте мокрое дело. Конечно, Любомира заставили сделать отпечатки пальцев, после чего, проверив его файлы в компьютере, вернули документы и куртку.
Его отпечатки на пистолете были, это ясно, но залапанные поверху другими, так что никаких претензий к нему, вроде бы, не возникло.
Правда, я не стала бы на сто процентов доверять этому греку – уж больно умный у него был взгляд. Он вполне мог копнуть глубже, тем более, что самоубийство и несчастный случай со смертельным исходом, последовавший сразу за ним, кого угодно навели бы на размышления. Однако Любомир радовался, как пташка, и, оказавшись на улице после полицейского участка, едва не приплясывал на своих длинных ногах. А я не стала его огорчать своими сомнениями, тем более, что пойти в участок его уговорила именно я: невозможно жить без документов, а вечно прятаться совсем не выход.
То, что сдаваться он пришел не сразу, пока еще можно было объяснить сначала неведением о том, что произошло, - человек переезжал, замотался, собирался вернуться за документами позже, - а потом шоком от страшного известия.
Любомир вполне складно наврал, что в ту ночь не дождался друга, пообещавшего помочь с машиной, и вернулся на новую квартиру пешком, случайно оставив документы в кармане рабочей куртки. А я его ложь хладнокровно подтвердила.
Как самоубийца попал внутрь, мы не знаем, - возможно, Любомир, устав от переезда, забыл запереть дверь. То, что Стас был бойфрендом моей подруги, копы уже знали – я ведь сопровождала Ирку в участок. Так что на эту тему вопросов тоже не возникло. Или грек не спешил их задать.
В общем, мы имели полное право вернуться в квартиру на Кингс-Хайвей за оставленными там вещами – постельным бельем и футоном. Футон с пятнами крови на матраце я лично даже видеть не хотела, но в квартиру попасть было нужно. Не за постельным бельем, а для того, чтобы попытаться найти тайник. Ну, если он там был, конечно.
Что нам это давало, мы оба не слишком ясно себе представляли, но от чего-то нужно было отталкиваться, если мы хотели понять, почему погиб Стас. Если бы нам не удалось найти тайник, версию о случайной гибели пришлось бы отбросить и, следовательно, искать, кто и за что хотел убить Любомира. Без этого жить дальше было страшно. Посвящать же копов в амурные похождения моего ненаглядного мне совершенно не хотелось, как и впутывать в эту историю Людмилу, Ирку, Лену, Андрея и неизвестно кого еще.
В общем, если бы мы не нашли тайник, перед нами бы во всей красе встал неприятный вывод: жизни Любомира угрожает опасность.
Но мы его нашли.
Строго говоря, это был не совсем тайник. Когда Любомир осторожно снял кухонный шкафчик, мы простучали стену и обнаружили довольно большую полость. За слоем сухой штукатурки открылись ребра старой дранки и темный провал между ними и внешним слоем утеплителя. Любомир, стараясь не очень шуметь, выломал дранку, и стало ясно в общих чертах, что случилось месяц назад, когда крыша протекла. Увесистый пакет, завернутый в промасленную бумагу и туго перевязанный бечевкой, видимо, хранился в тайнике между внутренней и внешней стенами в квартире на шестом этаже. Протечка пошла вниз по стене, размывая тайник, сотрясение от ремонтных работ довершило дело, и пакет провалился. Возможно, он провалился не сразу, и рабочие, ломая стену, успели его увидеть, но по каким-то причинам не забрали, а оставили в тайнике. А потом заглянули в провал, поняли, в чем дело, и решили добраться до свертка. Или же рабочие были ни при чем, ничего они не обнаружили, а за пакетом пожаловал прежний хозяин квартиры. Или, что вероятнее, хозяин тайника – уж больно старым выглядел пакет, а жильцы в нашем доме, если не считать долгожительницы мисс Гульден, менялись примерно раз в три-четыре года, а то и чаще.
В общем, мы с Любомиром стояли перед развороченной стеной, он держал в руках сверток, и нам обоим что-то мешало взглянуть на его содержимое.
- Стенку надо будет аккуратно заделать, - голос у Любомира слегка дрожал. – А то потом неприятностей не оберешься.
- А ты сумеешь аккуратно? – мы оба тянули время, это было совершенно очевидно.
- Ладно, Нюш, давай посмотрим, что там, - сказал, наконец, Любомир. – Бечевку резать придется, узел слипся, не развязать.
- Ну режь, - я слышала, что мой голос тоже дрожит, но ничего не могла с этим поделать.
Мой ненаглядный глубоко вздохнул, взял нож и разрезал бечевку.
- Разворачивать? – он поднял глаза и посмотрел на меня с непонятным выражением: то ли храбрился, то ли просил о поддержке.
- Ну, чего ты? – я постаралась беспечно улыбнуться. – Давай я разверну. Там не может быть ничего такого... страшного или опасного. Разве что сухие пауки. Но сухие пауки не кусаются.
Любомир решительно развернул сверток, и мы увидели деньги.
Там было очень много денег, пачки в банковских упаковках, слежавшиеся, но не отсыревшие и не попорченные временем.
С трудом отведя глаза от зеленоватых бумажек, я посмотрела на Любомира, а он на меня.
- Охренеть, - сказал он хрипло. – За такую сумму, ясное дело, можно и десяток таких нищебродов, как я, отправить к апостолу Петру.
По моему позвоночнику как будто потянуло ледяным сквознячком. Разумный внутренний голос принялся панически поскуливать.
- Давай завернем все обратно, сунем на место, заделаем стенку и уйдем, - сказала я быстро. – Я боюсь. Ну их, эти бабки. Неизвестно, кто их спрятал. Пусть заберет и отстанет от нас навсегда. Мы же хотели выяснить, случайно погиб Стас или нет. Вот, выяснили. Теперь ясно, что случайно. За тобой никто не охотился. Стасу просто не повезло. А тебе повезло...
Любомир снова перевел взгляд на богатство, которое держал в руках.
- Это же бешеные бабки, Нюш, - сказал он медленно. – Ты серьезно хочешь от них избавиться?.. Мы могли бы купить дом. Или уехать отсюда куда-нибудь в хорошее место. В Канаду. В Австралию. А хочешь – в Европу.
- Солнце мое, - я умоляюще посмотрела на него. – Не надо. Нам не надо связываться с этими деньгами, понимаешь?.. В лучшем случае, мы попадем с ними в тюрьму. А в худшем – на кладбище.
- Ну, давай хотя бы прикинем, сколько тут, - Любомир не отрывал взгляда от денег.
Мы прикинули. Там было двадцать пачек. В банковских упаковках с пометками выцветшими чернилами на гербовой бумаге. Каждая пачка содержала сто тысяч долларов. Мы держали в руках два миллиона.
- Это не такая уж крупная сумма, - сказала я упрямо. – В России олигархи несчастных два лимона и за деньги не считают...
- Мы же не олигархи, - резонно возразил Любомир. – И для нас это крупная сумма, не валяй дурака.
- Не настолько крупная, чтобы из-за нее лишаться головы.
- Ну... ты права. – Он с сожалением начал заворачивать пачки долларов в бумагу. – Действительно... Не были богатыми – и нечего начинать. Все равно шальные бабки как пришли, так и уйдут. Прости дурака. Это у меня временный заскок от жадности случился.
Он улыбнулся мне так легко и весело, стряхивая наваждение, что я облегченно вздохнула. И даже подумала, что, возможно, мы могли бы присвоить одну пачку... Не себе! Отдали бы Лене с Андреем, им сейчас деньги будут очень нужны. Тем более, в Москве.
Видимо, эта же мысль пришла в голову Любомиру. Он покосился на меня и покачал головой.
- Андрей нас пошлет с этими деньгами... И правильно сделает. Я скотина, не смотри на меня так, я сам знаю. Но я не предполагал, что она... Ну, ты понимаешь. Ты же вот не беременеешь. Значит, можно как-то...
Я прикусила губу. Любомир понятия не имел о том, что у меня никогда не будет детей – я не считала нужным посвящать его в такие интимные подробности. Но, кажется, пришла пора ему сказать – мы же собирались жить вместе. Или нет?..
Собираясь с мыслями, я отвернулась и перевела взгляд за окно.
В наступающих сумерках с той стороны стекла на нас кто-то смотрел.

продолжаем, что ли

Fri, 26 Jan 2007 04:32:19 GMT

Глава 17
Я вылезла из постели и пошла на кухню ставить чайник. Любомир, завернувшись в простыню, потащился за мной, сел за стол и стал смотреть, как я открываю кран, наливаю воду, ставлю чайник на газ... Все это было так привычно. Так обыденно. Как будто ничего не случилось.
Я повернулась к нему и сказала:
- У тебя, мне кажется, крыша все-таки не на месте. Ты себя со стороны слышишь?.. «Подпустил бы я к себе на расстояние выстрела...» При чем тут ты? Для того, кто сидел тогда на диване, что дон Луис, что Ленкин хахаль, что любая из твоих баб были одинаково незнакомыми. Ну, кроме Ирки.
- Почему кроме Ирки? – напрягся Любомир и схватил сигарету.
- Да потому что это был Стас... Иркин любовник. Мы с ней ездили вчера в полицию, а потом в морг. Она его опознала.
Любомир, не глядя, зашарил по столу в поисках спичек. Я взяла спички с подоконника, зажгла одну и протянула ему. Он прикурил и уставился в стену невидящим взглядом. Вокруг глаз у него темнели круги.
- Вот, значит, как...
- Угу. – Я тоже закурила и села напротив него, поджав под себя ногу. Мама всегда делала мне замечания за эту привычку. Девушка должна сидеть прямо, ноги вместе.
- А что он там делал?
- Кто, Стас?.. Ирку пришел уличить в неверности. Уличил...
Я придвинула к себе пепельницу и начала постукивать по ее краю сигаретой, хотя пепла на ней еще почти не было. Еще одна дурацкая привычка.
- Так, может, убить хотели Стаса, а не меня?
Любомир с надеждой посмотрел мне в лицо. Ему очень не хотелось верить, что кто-то мог на него охотиться. Я покачала головой.
- Маловероятно, ты же понимаешь. С другой стороны, тот, кто стрелял, плохо знал тебя. Может, видел издалека. Иначе бы не перепутал. Хотя...
- Что?
- Возможно, убийца подошел со спины и сразу выстрелил. Со спины даже ты сам принял Стаса за себя, правда?.. Но тогда этот предполагаемый убийца должен был войти с кухни. Потому что Стас сидел лицом к входной двери.
- А как он попал на кухню?.. Выключи чайник, кипит.
Я встала, завернула газ и достала из шкафчика коробку с «липтоном» и две чашки. Я не знала, как убийца попал на кухню. Могло быть несколько вариантов.
- Той ночью у тебя в квартире был какой-то проходной двор, - я поставила перед Любомиром чашку, он помотал в ней чайный пакетик, отпил и поморщился: я забыла про сахар. – Входная дверь постоянно стояла открытой, сначала пришла Людмила, потом Ирка, потом Лена, потом, когда ты вылез в окно, явился Стас, следом Маратик... Убийца мог войти только пока ты не видел: либо перед приходом Ирки, когда ты... отвлекся на Людмилу, либо после того, как ты вылез в окно, но до того, как появился Стас. – Я пошарила на полках и закрыла шкаф. – Сахару нет, извини. Пей так.
Я налила себе чаю, кинула в чашку пакетик и задумчиво посмотрела в окно.
- Либо он влез в окно кухни. По той же лестнице. Но тогда, спускаясь, ты бы его увидел. Значит, он влез туда до того, как ты уронил ключи. Вполне возможно, что он был в квартире уже тогда, когда Севка тебя привез.
- И тогда... – Любомир хлебнул несладкого чаю, обжегся и зашипел.
- И тогда не факт, что он охотился за тобой. Скорее, что-то искал в квартире.
Любомир отодвинул чашку и уставился на меня.
- Да, господи, Нюшка, что можно искать в пустой квартире?!
Я пожала плечами.
- Я не знаю. Тайник?..
- Какой еще тайник? Где там тайники устраивать?.. И что такого могло быть в этом твоем тайнике, что оно ему так срочно понадобилось? Между прочим, я в этой квартире жил достаточно долго, если и существовал там какой-то тайник, то его сделали до меня. И достать из него что-то могли в любое время, пока я отсутствовал – на работе, например, был.
- Ну да. – Я подумала. – Но, может, убийца узнал про тайник недавно? Выжидал. Выяснил, что ты съезжаешь, и решил добраться до содержимого наверняка, когда квартира опустеет, и никто не будет мешать.
- А зачем тогда ему меня убивать? Ведь ясно же было, что я приехал только забрать футон и скоро уберусь с горизонта?..
Я попробовала, остыл ли чай, - терпеть не могу кипяток, - и вздохнула.
- А вот тут думай. Я не знаю. Возможно, вы все-таки были знакомы, и ты успел ему сильно насолить. Это ничему не противоречит, кстати, если предположить, что он все это время находился в кухне и видел Стаса только со спины. Ты в кухню не заходил?
Любомир подумал.
- Нет. Точно нет. Там же пусто было, мы все собрали, так что мне там нечего было делать. Мужик здорово рисковал, конечно. Я ведь мог бы туда заглянуть просто так. А на кухне даже спрятаться негде, разве что в окно выскочить... Стоп. Окно. Ты предполагаешь, что он залез в окно. А как он попал во внутренний дворик?
- Через подвал... Опять все упирается в супера, что ли?.. Ключи от подвала были только у него. Правда, днем подвал вполне мог быть открыт. Но тогда надо предположить, что убийца явился днем и просидел в квартире кучу времени. Это отпадает – мы торчали там весь день, собирали вещи.
- А если он залез во внутренний дворик не через подвал, а по той же лестнице сверху или снизу?
Мы уставились друг на друга, как два барана.
- Ты хочешь сказать... – Я нахмурилась. – То есть, он живет в нашем доме?..
Любомир наморщил лоб.
- Не просто в нашем доме, а именно в нашем крыле, там, где проходит лестница. Например, Людка отпадает – у нее лестницы нет. И Лена отпадает: у нее лестница с противоположной стороны здания... В доме шесть этажей. Кто там живет под нами? Вспоминай.
Я стала вспоминать.
- На первом старики, муж с женой. Несерьезно. На втором семья китайцев. Зачем бы им тебя убивать? Дальше наш этаж, а над нами... Мисс Гульден на четвертом, ее мы отбрасываем, на пятом не знаю кто... Щербицкие? Нет, они напротив... и на шестом не знаю.
Я беспомощно посмотрела на Любомира. И заметила, что он чуть побледнел.
- Ты вспомнил, что ли?.. Вспоминай давай, ты же в этом доме прожил почти столько же, сколько я. Кто там на пятом? Ну, говори же, что ты молчишь?
Он отвел глаза.
- Так. – Я залпом допила остывший чай. – Не молчи. Я же вижу, что ты вспомнил. Погоди-ка... Я сама вспомнила. Эта полька... как ее там? Крыся? Уродя?
- Эльжбета, - ответил он едва слышно, по-прежнему глядя в сторону.
- Какая ты все же скотина, - сказала я с чувством. – Надо было мне самой тебя убить.
- Да ладно тебе, Нюш, - Любомир виновато уткнулся в свою чашку. – Это же сто лет назад было. Я и забыл. Мы с тех пор хорошо если пару раз на лестнице сталкивались. Да и зачем ей меня убивать? Перепихнулись к обоюдному удовольствию и всё. Никаких обязательств, ничего такого...
- Ты уверен? – Я заглянула в чашку, встала и налила себе еще. – Польки, они, ты знаешь, с гонором... Могла затаить.
- Да брось ты! – Любомир махнул рукой. – Я вообще не уверен, что она там по-прежнему живет. Давно ее не видел. Может, уже переехала...
- Это надо выяснить... – Я смотрела, как вода в чашке медленно окрашивается в цвет чайной заварки из намокающего пакетика. – У Людки спрашивать бесполезно... Придется как-то самим. Так, а на шестом?
- На шестом ремонт уже месяц, - напомнил Любомир. – Ты что, забыла? Крыша протекла, весь стояк промок, даже ко мне попало. А на шестом потолок обвалился. Там все время рабочие толкутся. Погоди... рабочие!
Он посмотрел на меня круглыми глазами.
- Трое. Я их толком не помню.
- Русские?
- А черт их... Один, вроде, наш. Я слышал, как он с Луисом разговаривал – акцент явный.
Он натянул простыню на плечи. Руки у него покрылись пупырышками, хотя на кухне было не очень холодно.
- Знаешь, что, - сказала я решительно. – Утро вечера мудренее. Пойдем-ка спать. Мне на работу скоро... – я посмотрела в окно. Было почти совсем светло. Я встала и выключила свет, кухня сразу наполнилась серенькими тенями, и стало понятно, что ложиться мне уже не имеет смысла. – Сколько времени, интересно? Часов шесть, похоже.
- Нюш, - Любомир просительно заглянул мне в глаза. – Может, ты позвонишь на работу и скажешь, что заболела, а?..
Когда он так таращится своими глазами, отказать ему невозможно, да. Вообще-то, мне и самой не хотелось оставлять его одного. Как будто с ним что-то должно случиться. Что-то плохое. Хотя с ним уже случилось плохое, приходится признать. И моя опека ни в чем ему не помогла... Но я все равно позвонила – немного позже – и сказала, что не смогу прийти.
До этого мы еще повалялись в постели, но заснуть не смогли и вернулись на кухню. Я достала кофе и турку. У Любомира был вид еще тот – краше в гроб кладут.
На себя в зеркало я не смотрела, и так было ясно, что зеркало испугается и убежит.
- Нюш, - с тоской сказал Любомир, - неужели сахару совсем нет? Может, ты куда-нибудь засунула и забыла?..
- А у тебя он точно был?.. Если был, то это ты его куда-то засунул, а не я. Потому что я в последний раз покупала сахар полгода назад, ты же знаешь, я не люблю сладкое. А за полгода ты сам его и употребил... когда ко мне на кофе забегал. Так что вспоминай, был ли у тебя сахар и куда ты его дел. Кстати, кофе я нашла в коробке с обувью.
Он задумался, потом нерешительно предположил:
- А в пакете нет? Ну, где майки грязные?
Я долго молча смотрела на него, потом пошла и переворошила грязное белье. Надо же – он оказался прав: бумажный пакет сахарного песку преспокойно лежал среди несвежих маек. Я принесла пакет на кухню и спросила:
- Тебе не стыдно?
- Нет, - он пожал плечами и улыбнулся почти прежней ослепительной улыбкой. – Я же вспомнил, куда его положил. Наливай скорее кофе.
Запах кофе был совершенно одуряющим, правильно я сделала, что не стала покупать дешевое дерьмо, а зашла в специализированную лавку. Нарочно к новоселью купила, хотела порадовать этого обормота.
Обормот открыл пакет с сахаром, сунулся внутрь, достал какую-то бумажку и уставился в нее со странным выражением на лице.
- Что это? – я почувствовала легкую тревогу и придвинулась поближе.
- «Любомир, не забудь сказать суперу про шкаф», - прочитал он вслух и нахмурился. – Точно. Я забыл. Засунул в пакет, думал – буду кофе пить, наткнусь на записку и вспомню. А потом забыл. Кофе-то мы у тебя пили. Без сахара.
- Это тебе Давид, что ли, написал? – я расслабилась, записка не имела никакого отношения к нашим сегодняшним делам, ее оставил безголовому Любомиру его бывший руммейт, водитель такси из Еревана. – А что за шкаф?
- Да кухонный шкафчик, - сказал Любомир с досадой и начал насыпать сахар в свою чашку. – Когда там, на шестом этаже, крыша протекла, у нас в кухне над шкафчиками штукатурка отсырела и стала трескаться. А потом шкафчик зашатался. Мы боялись, что на голову рухнет.
- Куда ты столько сыплешь? – спросила я, машинально следя за ним. – Диабет заработаешь. Там уже сироп.
Он отпил глоток и блаженно зажмурился.
- Ты ничего не понимаешь. Вкусно... А со шкафчиками пусть теперь следующие жильцы разбираются. Кто так строит?.. Давид по внутренней стенке постучал – а там пустота. На что крепили, спрашивается?
Я подняла голову.
- Пустота, говоришь?..
Любомир громко глотнул и поставил чашку на стол. Наши глаза встретились.
- Тайник... – прошептал он, и я кивнула.

Глава 17

Sat, 23 Jul 2005 19:18:52 GMT

Я налилась кофе по самые уши и не спала. Ждала звонка. И он прозвучал. В три часа ночи, в самое глухое время, в час Быка - где-то я читала про это, теперь уже не вспомню, - телефон ожил. Я ждала звонка, но все равно вздрогнула. И поскорее схватила трубку, чтобы телефон заткнулся - уж очень пугающ был этот резкий механический звук в глухой тишине ночи.
- Да, - сказала я хрипло, не справившись с голосом.
- Нюша, это я. Не бойся. Я тебя разбудил? Впусти меня, Нюш...
- Нет, не разбудил, - я прокашлялась. - Входи. Я тебя жду.
Он был грязный какой-то, холодный, усталый. Волосы немытые. Сразу попросился в душ. Я принесла полотенца и поставила чай. Потом подумала и сделала бутерброды: все эти дни холодильник стоял пустым, но я с вечера сходила в супермаркет и купила какой-то еды.
Он все плескался. Я оглядела стол и сообразила, что он, наверное, хочет чего-нибудь горячего. Достала сковородку и поджарила яичницу. Она еще скворчала, когда Любомир вышел из ванной. Он надел мой халат, который был ему мал и короток, распахивался на груди, и мне было видно, до чего он отощал. И так-то был не Геракл, а теперь вообще остались кожа да кости. И выражение лица, глаз - никогда я не видела у него таких глаз, жалких, непритворно жалких, чего-то ждущих.
Я проглотила комок в горле, подошла и обняла его, постояла, прижавшись, потом спросила:
- Ты их убил?
Он отшатнулся.
- Ты что?!.. Ты что?.. Никого я... ты что, Нюш?
Я обругала себя потихоньку: мало в детстве сказок читала, что ли? Сначала накорми добра молодца, напои... потом и спрашивай. Но мне было важно знать.
Почему я сразу ему поверила? Очень хотела поверить, вероятно. Он был живой, теплый после душа, родной. И он вернулся. Ко мне.
- Нюшка... - он ел нежадно, скорее, нехотя, как будто через силу, и все поглядывал на меня. Я подумала, что надо было поставить на стол бутылку водки: специально же купила, и вот - забыла про нее начисто.
Я встала, и он сразу бросил есть:
- Ты куда?
- За водкой в холодильник. Не дергайся ты так. Я никуда не уйду.
Я принесла водку, поставила рюмки, мы даже выпили, но ничего не клеилось, не получалось, во всем было какое-то напряжение, нервность, недосказанность, что ли... до тех пор, пока мы не легли в постель. И потом, уже отдыхая, расслабившись, он рассказал мне все.
...В ту ночь Любомир решил развеяться и позвонил Ирке, твердо уверенный, что она примчится. Она и примчалась, разумеется. Но к тому времени он уже успел оприходовать Людку и пообщаться с Леной, поэтому расслабления не получилось, а получился какой-то ненужный напряг. К тому же, по его словам, Любомир весь вечер чувствовал "шило в заднице", ему казалось, что должна произойти какая-то неприятность, он дергался и Ирку выгнал. Когда она умчалась, решил вынести, наконец, разваливающийся столик, но прежде закурил и подошел к окну, вертя на пальце ключи от квартиры и от подъезда. Ключи надо было сдать суперу, пока он не ушел, чтобы потом не ездить ради этого специально. Окно было закрыто, а Любомиру захотелось свежего воздуха, он стал возиться с окном, оно долго не открывалось, раму заело, потом, наконец, открылось с резким хлопком - видимо, этот звук и слышала Ирка. Любомир едва успел удержать раму, чтобы она не рухнула обратно, и, надо же было такому случиться - обронил ключи за окно. Он слышал, как они там звякнули, и с досадой выругался. У нас окна выходят на внутренний дворик, куда с улицы никак не попасть, только из подвала, а значит - надо было идти к суперу объясняться. Любомиру объясняться с супером было неохота, и он, чертыхаясь, вылез из окна на балкончик пожарной лестницы, которая идет снизу доверху мимо всех окон нашего билдинга. Вылез и начал спускаться. Во дворике было темно - хоть глаз выколи, народ давно спал глухим предутренним сном, только любомирово окно светилось, но свет от него почти не достигал дна нашего двора-колодца. Так что Любомир довольно долго ползал там по земле, отыскивая потерянные ключи. Никакого выстрела он не слышал. Во всяком случае, так он сказал, и я опять ему поверила.
А потом... я очень живо представила, что было потом, и мне стало так жалко дурака Любомира, что я совсем рассопливилась и стала его целовать. Но он вывернулся и продолжал торопливо рассказывать, точно боясь, что я его не дослушаю. В нем до сих пор жил перенесенный ужас, этот ужас никуда не ушел и не отпускал его, хотя он храбрился и пытался придать своему рассказу оттенок юмора.
- Представляешь, да?.. Просовываю башку в свое собственное, мать его, окно, в свою собственную квартиру, и вижу, что я сижу на диване!.. То есть - я стою за окном, и я же сижу на диване спиной к окну. Прическа моя, плечи мои, и свитер... Короче, глюк. И, главное, не пил ведь ничего!.. Ну, у меня сразу в голове... помнишь, мы читали? Примета. Помнишь? Если увидишь своего двойника, то умрешь. Еще там про Екатерину Вторую было, как она сама себя увидела на троне... Мгновенно все это в голове пронеслось, я чуть с лестницы не свалился. И запах... знаешь, странный такой запах. Я уже потом понял, что это от выстрела. Но сразу не сообразил. "Эй!", - говорю. А этот... на диване... не оборачивается. И не исчезает. Я-то надеялся, что исчезнет. А он никак. Я стою на лестнице и думаю: назад спускаться или все-таки лезть в окно? Вдруг, слышу, входит кто-то. Я непроизвольно пригнулся, сижу, краем глаза выглянул - стоит Людкин хахаль, на гладкой морде - полное обалдение. Потом молча разворачивается - и деру. Странно, - думаю. Он же приходил ко мне разбираться, чего ж не разобрался, я же на диване сижу?.. Воображаешь, да, что у меня в мозгах в этот момент творилось? Думаю - нет, дело нечисто, надо посмотреть, что там такое. Ну и залез. Тот все так же сидит, как будто не слышит. Я диван обошел и вижу... Нюшка, это никак не рассказать. Я же перед Иркой с пистолетом выступал, понимаешь? И тут вижу - сижу на диване, дырка в башке, пистолет... Ну, все, думаю, выходит, я доигрался. Случайно как-нибудь на курок нажал и теперь я - вовсе не я, а бесплотный дух, и просто еще не понял, что помер. Потом думаю - стоп, а как же ключи? Может бесплотный дух за ключами по двору ползать?.. Но, с другой стороны, что мы знаем о потустороннем мире, да?.. Ладно, думаю, помер так помер. И тут замечаю, что кроссовки не мои. У меня белые. А у этого "найк", синие такие. И тут до меня доходит, что ни фига я не помер, а на диване у меня сидит убитый, и убили его, скорее всего, приняв за меня. Вот тут-то у меня сердце в пятки ушло так, что я сразу понял, что живехонек. Как выбираться? куда? Что бежать надо срочно - это я сообразил. А дальше - полный провал. Вылез обратно в окно, оттуда не вниз полез, а наверх, на крышу. Помнишь, там, с той стороны, такое дерево растет, вяз, что ли?.. Так вот, не поверишь, Нюш, я с крыши на него перелез и по нему вниз спустился. До сих пор не понимаю, как мне это удалось. Стресс, наверное. Спустился, значит, и по Авеню Т почесал к океану... Не знаю, почему. Ничего не соображал. Главное, практически мимо нашей новой квартиры промчался. Только я про нее в тот момент забыл. Вообще про все забыл. Фу... аж стыдно, Нюш. Как заяц. И одна мысль в голове: кто же меня все-таки грохнул? Ленка? Ленка могла... Эти тургеневские барышни, они такие, да. Но как бы она, интересно, меня с кем-то перепутала? Выстрел-то был в упор, я же не слепой. Нееет, думаю, тот, кто стрелял, меня не очень хорошо знает. Видел, может, пару раз. Кто тогда? Ленкин хахаль? А я подпустил бы Ленкиного хахаля к себе на расстояние выстрела в упор? Я что - идиот?.. Все-таки, думаю, баба. Или мужик, не вызвающий подозрений. Например... например, супер, Нюш.

Глава 16

Sun, 13 Mar 2005 07:10:36 GMT

Людмила открыла не сразу. Я чувствовала ее присутствие за дверью, но ключ
не спешил поворачиваться в замке в ответ на мой стук. Мне казалось, я даже
слышу, как она испуганно дышит там, в своей квартирке, и как сильно бьется ее
сердце.
- Люда, - позвала я в третий или в четвертый раз. - Ты что, меня не узнала?
Что случилось? Почему ты не открываешь?
Наконец она отозвалась. Голос у нее был тонкий и какой-то сдавленный.
- Я узнала. Я вас в окно видела. Кто это с тобой, Ань? Ирка, да?
- Ну, я, я, - нетерпеливо ответила Ирка. - Неужели я так изменилась?
Открывай давай!
- Аня, - Людкин голос подозрительно дрогнул. - Я ничего не знаю. Я никого
не видела. Я... вообще моюсь сейчас, я раздетая, из ванной. Мне на работу надо
собираться... я работаю сегодня!
- Ты с ума сошла, что ли? - спросила я растерянно. - Мы тебе кто - копы? Я
только хотела спросить у тебя, кого Марат видел в ту ночь. Помнишь, ты мне
позвонила и сказала, что Марат... что он видел кого-то... убийцу.
Теперь Людкино дыхание точно было слышно за дверью. Она пыхтела, как
паровоз, с каким-то всхлипыванием.
- Людмила! - я чувствовала ее страх, нет - ужас, и этот ужас каким-то
непостижимым образом стал передаваться мне.
- Да ее он видел! - вдруг выкрикнула Людка. - Ее! Ирку!..
Я вдруг осознала, какая у меня беззащитная спина. Ирка замерла позади меня,
но, стоит ей протянуть руку, и...
И - что? Что она мне сделает? Зарежет?.. Среди бела дня, на лестнице,
фактически при свидетелях?..
Да ты рехнулась, мать, одернула я себя. Это Людкин психоз. Никого Ирина не
убивала. Она же рассказала про то, как все было в ту ночь...
Я медленно повернулась к Ирке. Та затравленно смотрела на меня, прижавшись
боком к лестничным перилам.
- Ты... Ань... Ты чего - правда думаешь?.. Да ты спроси у этой идиотки, где
меня ее Марат видел! Я его почему-то нигде не видела!.. Нет, постой!.. А,
поняла - это я с ним столкнулась, когда вниз бежала? С ним, да?.. Я его даже не
узнала!Так, мужик какой-то... Людка! Да, я там была, я тебя тоже видела... -
Ирина осеклась и замолчала.
Людка тоже
молчала, но уже как-то иначе. Потом недоверчиво спросила:
- А почему ты бежала как угорелая?.. Ань, она бежала как угорелая, Марат
сказал. И потом, когда Маратик пошел разбираться... к Любомиру... он, Любомир,
уже мертвый был! - Людка всхлипнула. - Марат только вошел, и сразу его увидел,
и сразу вышел, чтобы отпечатков пальцев... Ань!.. Кто же тогда? А?..
Она, наконец, открыла нам дверь. Конечно, ни в какой ванне она не была и ни
на какую работу не собиралась - ненакрашенная, растрепанная, в старом
фланелевом тренировочном костюме. Мне даже показалось, что она как-то
состарилась за эти дни. Глаза у нее были красные.
- Ты болеешь, что ли? - спросила я ее, проходя на кухню следом. Ирина шла
за нами непривычно тихая, как мышка.
- Заболеешь тут, - Людка снова всхлипнула. - Он мне мерещится все время...
и звонит.
- Что? - я замерла, не успев присесть на табуретку. - Он тебе - что?..
Звонит?..
Людка взяла
бумажную салфетку из коробки, высморкалась и кивнула.
- Один раз, - уточнила она. - Ночью. Пусти, говорит. Холодно, говорит.
- Да ты что!.. - прошептала Ирка. - Да ты... Людка, да ты что! Ты уверена,
что это Любомир был?
- Что я, его голоса не знаю? - Людмила дернула пухлым плечом. - Я уж в
психушку собралась сдаваться. Феназепам вон жру, - она мотнула головой в
сторону кухонного прилавка, на котором валялась надорванная упаковка таблеток.
- На Брайтоне купила. Утром пошла и купила.
- Так, - сказала я, чувствуя, что в глазах у меня начинает темнеть. - Кофе
свари. И расскажи по порядку. Когда звонил. Во сколько. Что сказал. Дословно.
Дословно!..
- Ань, сядь, - испуганно сказала Ирка. - И не слушай эту дуру, ей
приснилось все...
- Нет, - я покачала головой, и мне пришлось действительно присесть на
табуретку, потому что от этого движения кухня резко поехала вкось. - Ей не
приснилось. Мне он тоже звонил сегодня ночью. И сказал то же самое...
"Пусти, Нюш, я замерз, как собака", - я прикусила губу и не
почувствовала боли, только во рту стало солоно.
- Ой, девчонки!.. - Ирка опустилась на соседнюю табуретку и уставилась на
меня расширенными глазами. - Это что же?.. Может, он и мне звонил, но я же
пьяная была до посинения, я же спала, как дрова...
- Может, надо в церковь сходить? - жалобно проблеяла Людмила. -Свечку поставить? А то не отвяжется. Так и
будет ходить. Может, он хочет всех нас... всех своих баб со свету сжить?
На кухне повисло странное молчание после этих слов. Тихо-тихо капала вода в
ванной. А мы трое не издавали ни звука – не слышно было, кажется, даже дыхания.
Потом Людка шевельнулась и прошептала:
- Тихий ангел пролетел... к добру или нет? У кого ноги или руки скрещены
были? У тебя, Ирка?.. Нет?.. А у тебя, Ань?.. И у меня нет. Не к добру. Это не
ангел был.
- Да прекрати ты ужас нагонять! – Ирка быстро украдкой оглядела комнату,
точно кто-то жуткий мог притаиться прямо рядом с нами, выглянуть внезапно из
стенного шкафа, просунуть руку с когтями в окно, схватить сзади за плечи. Или
появиться из коридорчика, ведущего ко входной двери, - холодный, окровавленный,
страшный...
- Так. – Я на секунду прикрыла глаза и сразу же открыла, разгоняя
потусторонний морок. – Давайте не будем дурами и постараемся все же рассуждать
логично. Любомир умер. Так?
Мои подруги с готовностью закивали головами.
- Но он звонит Людмиле и мне. Ночью. Потому что замерз. Так?
Неуверенные кивки.
- Предположим, что в привидения мы не верим. Тогда, по логике вещей,
остается что?
- Что? – спросила Ирка. Людмила лишь хлопала глазами.
- Он жив, - сказала я устало. – И одно из двух: либо он жертва –
обстоятельств, заговора, я не знаю, чего... и тогда он нуждается в помощи. Либо
он убийца. И тоже нуждается в помощи.
- И мы должны ему помогать? – спросила Людмила робко. – Даже если он
убийца? А кого он, по-твоему, убил?
- Вы ничего не должны, - пожала я плечами. – А убил он, если убил, конечно,
двоих человек: того, кто лежит сейчас в полицейском морге вместо него, и дона
Луиса, нашего супервайзера.
- Ты уверена?.. – Ирка покачала головой. – Ань, это никак не могло быть. Я
же своими глазами...
- Ты ничего не видела своими глазами. Ты слышала хлопок, - терпеливо объяснила я. – Хорошо, будем считать, что
это был выстрел. Ты побежала вниз, столкнулась на выходе с Маратом, Марат
поднялся, застал Людку в слезах, выспросил ее... сколько это заняло времени?
Ну, скажем, минут семь – десять. Это много... Хорошо, пять. Пять минут. Потом
он пошел разбираться к Любомиру и увидел труп на диване. Всё.
Я оглядела притихших подруг.
- Предположим на минутку, что ты, Ирка, ошиблась, и это был не выстрел – а
выстрел прозвучал позже, когда ты уже неслась по лестнице. Или даже когда ты
уже покинула дом. Вопрос: кого убили? Для полицейских картина была ясна: труп с
дыркой в виске, пистолет в руке, документы Любомира в кармане куртки. Но в
документах указываются рост, вес, цвет волос и глаз – про фотографию я не
говорю, кто может узнать человека по фотографии в документах?.. Так вот, данные
должны были совпасть с данными Любомира. А главное – супер должен был принять
убитого за Любомира. А это могло быть только в том случае, если убитый был
примерно такого же роста, сложения, иметь похожий цвет и длину волос.
Ирка вдруг ахнула и зажала себе рот рукой.
- Что? – мы с Людмилой повернулись к ней как по команде, а она смотрела на нас
ошалелыми глазами и молчала.
- Ну, что, что? – я схватила ее за руку. – Говори же ты!..
- Стас... – прошептала Ирка. – Он... он такого же роста... и фигура похожа.
И волосы я его заставила отпустить... Но он же... но я же думала – он в рейс
уехал!
- А кто это такой - Стас? – Людмила беспомощно поглядела на меня.
Мне тоже не случилось познакомиться с Иркиным бой-френдом, она, в отличие
от меня, к своей собственности относилась ревниво и посторонних контактов не
допускала. Да и роман со Стасом у нее начался уже после того, как мы с ней
разъехались по разным квартирам. Я и не предполагала, что новый любовник моей
бывшей лучшей подруги окажется мужчиной того же типа, что мой собственный
Казанова. Хотя по логике именно это и нужно было предполагать – стоило только
вспомнить, какое впечатление Любомир произвел на Ирку с первого же взгляда.
Ирка начала плакать.
- Ой, господи... ой, девочки... нет, не может быть... Стас... вот
ужас-то!..
Сердобольная Людка поспешно налила ей воды, она жадно выпила, но продолжала
истерически всхлипывать и причитать.
- Ирка! – прикрикнула я, наконец, устав слушать, устав смотреть, устав от
всего на свете так, что мне жить не хотелось. – Ты можешь хотя бы сообразить,
зачем твоему Стасу нужно было приходить сюда? Зачем он сказал тебе, что уезжает
в ночь в рейс, а сам пришел к Любомиру?
Ирка вытерла лицо рукой и неожиданно спокойно и даже как-то надменно
произнесла:
- Зачем?.. Ясно, зачем: меня выслеживал. Хотел убедиться, что я ему
изменяю.

Глава 15

Wed, 19 Jan 2005 07:13:37 GMT

Наутро я пошла на работу. Оделась, сварила себе кофе, взяла сумку, ключи, застегнула куртку и пошла.
Свернула на авеню Т, и мимо гросери на углу, мимо мрачного помпезного здания публичной школы, мимо домов прошлого века и старых вязов шла, не думая ни о чем, до самой улицы Кони Айленд, где русские медицинские офисы выросли, как грибы после дождя. В одном из этих офисов меня ждало мое рабочее место за стойкой регистратуры.
- Ань, ты заболела, что ли? Синяя вся, - мельком спросила медсестра Томочка, но ответа не дождалась - убежала на зов доктора Фельдмана, свеженькая и беленькая, как новорожденное яйцо. Собственно, я и не собиралась отвечать. Мне хотелось одного: чтобы на прием к врачу пришло как можно больше пенсионеров, чтобы все они были занудливы, непонятливы, жалки и приставучи - и тогда мое чувство долга (а я-то знаю свое чувство долга!) пересилит все остальные мысли и чувства, и я стану думать только о том, обеспечивает ли стариковская страховка Медикер анализ мочи по Вассерману, можно ли заказать в аптеке не один аппарат для измерения артериального давления, а два, и в какую графу написанной по-английски анкеты следует внести свой пол.
Через некоторое время я поймала себя на том, что, механически выполняя свою работу, перекладывая папки, подавая в окошечко листы анкет и принимая пластиковые карточки страховок, привычно бегая пальцами по клавиатуре компьютера, я непрерывно шевелю губами. Чуть-чуть, - со стороны, наверное, даже незаметно, - но мои обветрившиеся за эти дни губы все время бормочут, точно сами собой: "Дурачок, дурачок мой, бедный мой дурачок...". И снова, и снова.
Похоже, я так оплакивала Любомира. Ему бы это не понравилось.

Ирка позвонила мне после двух. Когда я успела дать ей рабочий телефон?..
- Ань, - сказала она тоненьким голоском. - Ты как там, а?.. Ты меня извини, что я вчера на тебя наехала. Я же пьяная была. Ты, Ань, ничего нового не слышала?.. Ну, может, к тебе копы приходили? Нет, Ань?.. Ничего?.. А у меня Стас в поездке, позавчера еще свалил, я тебе говорила?.. Ну, да... Короче, я одна дома. Может, заедешь ко мне после работы? Ну, не ближний свет, конечно, ага, ты же теперь на Шипсхед бей, ну да, ты вчера говорила... а может, я к тебе подъеду? Да ладно, подумаешь, развал, что я - не переезжала никогда... я тебе помогу вещи разбирать, хочешь?..
- Он к тебе приходил? - перебила я голосом, в котором не осталось, кажется, ни единой краски. Ирка поперхнулась и замолчала. Я ждала.
- Кто... он? - шепотом проговорила Ирка прямо мне в ухо. - Ты... Ань... ты про кого говоришь?
- Анюта, уже без пятнадцати три, - крикнула Томочка из процедурной. - Ты домой собираешься?
- Собираюсь, - ответила я, не повышая голоса.
- Это ты мне? - растерянно спросила Ирка. - Ань?
- Ира, - я слушала себя как будто со стороны, - пожалуйста, отвечай на вопрос: он к тебе приходил?
- Да ты что, Анька, - взвизгнула моя бывшая подруга. - Ты совсем уже охренела, да?.. Ты про кого... что ты спрашиваешь... у тебя глюки, что ли? Кто приходил? Привидение?..
- Любомир, - ответила я спокойно и тут же поняла, что мне не нужно было произносить это имя вслух. Что я сейчас умру, упаду, забьюсь в истерике и слезах, что у меня разорвется сердце, потому что мой мальчик... мой любимый, прекрасный мальчик... Кажется, я застонала сквозь страшно, до хруста, стиснутые зубы.
- Я сейчас приеду, - лихорадочно говорила Ирка на другом конце провода. - Я сейчас тачку возьму. Я скоро. Я... ты погоди, Ань!..
Я осторожно опустила трубку на рычаг, очень медленно, точно боясь себе что-нибудь сломать, взяла с вешалки куртку, надела, тщательно застегнула молнию, и, ступая осторожно, будто по гололеду, вышла из офиса. Мне не с кем, не с кем было плакать. Мне не с кем было оплакивать своего героя-любовника, заштатного Казанову, мне некому было рассказать про ночной голос в телефонной трубке: "Нюш, впусти, что ли, я замерз, как собака!" У меня никого не было, ни одной живой души, ни одной подруги, потому что всех подруг он превратил в моих соперниц, в моих врагов одной своей мальчишеской улыбкой.
Я достала сигареты и закурила, остановившись на углу у автобусной остановки. Можно было курить на ходу, я всегда так и делала, не особенно беспокоясь о вредных последствиях, но тут ноги отказывались нести меня домой. Домой!.. Эта квартирка обещала быть нашим домом. Мы поставили у входа мещанский фикус. Мы собирались купить обеденный стол и даже буфет - где-нибудь с рук по объявлению. Мы оба устали от сложных взаимоотношений с руммейтами, менявшимися слишком часто, и оба хотели уюта и тепла. Я не понимаю, какого черта ему понадобилось умирать так нелепо, ни с того ни с сего!..
Сигарета догорела до фильтра, и я достала другую, щелкнула зажигалкой. Я не могла туда идти. Мне было страшно туда идти. Пасмурное осеннее небо уже начинало темнеть по краям, скоро сумерки, потом вечер, потом ночь, пойдет дождь, и зазвонит телефон, и знакомый голос скажет: "Нюш, впусти меня, я замерз и промок..."
Я глубоко затянулась и постаралась взять себя в руки. Скорее всего, у меня банальный посттравматический синдром. Разумеется, никто не звонил прошлой ночью и не просил впустить. Он умер, Любомир умер, так получилось, и теперь ничего не поделаешь, нужно успокоиться, взять себя в руки, узнать все о похоронах, устроить приличные поминки, посадить на могиле цветы и жить дальше. Вот, кстати, - нужны, наверное, какие-то документы для похорон, какие-то формальности, придется же, наверное, поехать в морг... Я содрогнулась. Перед глазами услужливо встала картинка из моего сна: труп с окровавленной головой, знакомый серый свитер, длинные прямые волосы, потемневшие с одной стороны и налипшие на лицо. Я должна буду его увидеть? Опознать, может быть?.. нет, опознавать, наверное, не нужно, документы были в кармане куртки, и супер... Бедный старый дон Луис, летящий вверх тормашками с крыши, не успев даже испугаться.
Стоп, - сказала я себе. Стоп. Я так свихнусь. Мне нужно собраться и что-то делать... а! Я должна найти того, кто их убил. Я должна понять, как и почему это было сделано. Той ночью в студии побывала чертова куча народу. И каждый - каждый! - что-то видел и слышал. Я должна поговорить со всеми. Я должна поговорить с Маратом. Марат! Людка сказала, что он видел убийцу.

Окурок полетел в лужу. Я лихорадочно огляделась в поисках такси или машины кар-сервиса. И она появилась, как по заказу, притормозила у бордюра прямо на астобусной остановке, типичная кар-сервисная драндулетина темно-синего цвета, с белой надписью на боку, с чернявым пакистанцем за рулем, воняющая бензином и сандаловыми палочками. Дверца распахнулась, оттуда высунулась Ирка - растрепанная, с перепуганным лицом, - и замахала мне рукой.
- Ань!.. Садись скорее, здесь стоять нельзя!.. Я к офису подъехала... адрес нашла по телефонной книге... доктор Фельдман, ты говорила... я тебя хотела вызвать, а там эта блондиночка сказала, что ты уже ушла... Давай скорей, Ань!
Я молча открыла заднюю дверцу, уселась на продавленное кожаное сиденье и сказала водителю:
- На Кингс Хайвей, пожалуйста.

ну, продолжим...

Sun, 11 Jul 2004 19:47:01 GMT

Глава 14

Разбудил меня телефонный звонок. Я не помню, как и когда я уснула. Помню, Ирка совсем раскисла и стала умолять меня остаться у нее ночевать. Но я не захотела. Не помню, куда делся Андрей. Не знаю, как я добралась домой. Кажется, шла пешком. Кажется... В общем, проснулась я, как ни странно, в своей постели. Под головой у меня был один из старых любомировых свитеров - еще влажный от слез, наверное, я плакала прежде чем уснуть.
Телефон трезвонил. Я сползла с кровати и взяла трубку.
- Да.
- Аня, - это был Андрей. - Я к Лене ходил. Мы тут поговорили... Она мне рассказывала о... нем. Аня, он не мог застрелиться. Не мог.
- Ирка видела, - напомнила я равнодушно.
- Ирка не видела. Она только слышала выстрел. И не сразу, а через какое-то время.
- Какая разница?.. Там никого не было. Он был один. Он застрелился.
- Значит, там был кто-то еще, - настаивал Андрей.
Я потянулась за сигаретами - пачка валялась на подоконнике.
- Слушай, - сказала я, прижала трубку плечом и прикурила. Мне все на свете было безразлично. - Зачем тебе это надо, а? Занимайся лучше Леной. Как она?
- Плохо. Но это неважно. Мы уезжаем. Домой, в Москву. К моим родителям. Но я хотел тебе сказать: Аня, не бери на себя вину. Он не мог застрелиться. Не мог. Даже из-за тебя.
- Счастливого пути, - сказала я и хотела повесить трубку.
- Аня! - он слегка повысил голос. - Подожди! Скажи мне только одно: Любомир был левшой?
- Нет, - машинально ответила я. - А почему...
Я уже поняла, почему. Дырка в левом виске. В левом.
- Ты поняла, да? - Андрей правильно оценил мое молчание. - Вот и подумай. И не смей себя ни в чем обвинять. Он бы не стал... Даже если так любил тебя, что хотел доказать...
Я повесила трубку.
Меня переполняла горечь, ресницы опять слиплись от слез. Любомир, дурак мой несчастный, все-таки тебя убили... Да, я холодная жаба, я ни разу не сказала тебе, что люблю тебя, но все-таки ты ведь догадывался, что люблю, ты ведь чувствовал - и поэтому не мог выстрелить в себя, незачем тебе было. Баб менял, выпендривался... вот кто-то из этих баб, скорее всего, и не выдержал...
Я легла и закрыла глаза. Мне невыносимо хотелось забыться, не думать больше ни о чем. Уснуть и спать сто лет подряд, без сновидений.
Я и уснула.
Но без сновидений не получилось. Сначала я бродила во сне по каким-то заброшенным гаражам, по пустырям и стройкам, под нагромождениями железных конструкций, по осколкам битого кирпича. Потом в подвале, куда я внезапно попала, на грязном матраце увидела Любомира. Он лежал и улыбался половиной лица. Вторая половина была снесена выстрелом. Сначала я даже не узнала его, потом разглядела длинные русые волосы, упавшие на окровавленный лоб, на уцелевший глаз, увидела знакомый узор на свитере...
- Дурочка ты моя, - сказал Любомир, совсем не шевеля спекшимися черными губами. - Неужели ты правда думаешь, что у какой-нибудь женщины рука на меня поднялась?
Он, продолжая улыбаться, начал вставать со своего грязного кровавого ложа, я отшатнулась, попыталась закричать и проснулась.
Вокруг было темно. И звонил телефон.
Я нашарила трубку, поднесла ее к уху - горло саднило, я не могла выдавить из себя даже "алло". В трубке раздался шорох и знакомый голос откуда-то издалека произнес:
- Нюш, открой, что ли... я замерз, как собака.
Кажется, я закричала. Кажется, швырнула трубку. Вскочила, забилась в угол. Холодный пот тек по спине, тонкие волоски на руках встали дыбом. Перед зажмуренными глазами маячил голый заиндевелый силуэт со слипшимися от крови волосами и, улыбаясь уцелевшей половиной лица, протягивал ко мне руки. Телефон звонил.
- Господи, помоги мне, - бормотала я пересохшим ртом, - господи, господи, господи, помоги...
Потом раздался звонок в дверь. Звонили снизу, от входа. Я не шевельнулась. Можно было, наверное, подойти к окну, выглянуть, разглядеть визитера, но я не могла двинуться с места. Кого я боялась увидеть? Голый труп с окровавленной головой?
Паника, липкая и удушающая, охватывала меня все сильнее, из глаз сами собой непрерывно катились слезы, из носа, кажется, тоже текло, ног и рук я не чувствовала, сердце стучало, мне хотелось вдохнуть побольше воздуха, но воздуха не было, совсем не было...
- Я его не узнаю, Господи, - простонала я сквозь стиснутые зубы, - не узнаю его, не смогу узнать...
Звонки прекратились. Я, как рыба, рывками втягивала в себя плотный неподдающийся воздух. Потом замерла и открыла глаза. Внутри все тряслось. "Мамочки, - подумала я, - я схожу с ума... я сошла с ума... Но кто же его опознавал? Кто? Людка сказала бы мне, если бы она. Тогда кто? Кого просят... в таких случаях... опознавать жильцов? Супера? Значит - дон Луис?.."
Я бросилась к двери, трясущимися пальцами нашарила замок - свет мне отчего-то не пришло в голову включить. Распахнула дверь, бросилась вниз по лестнице, как была - босиком, в одних трусиках и желтой майке.
За стеклом входной двери покачивался тусклый свет от уличного фонаря. Я долго стояла на холодном крыльце, дрожа и оглядывая пустую улицу. По соседнему переулку проехала полицейская машина - бело-синие огни беззвучно скользнули по стенам и скрылись. Налетевший ветер погнал грязные листья и какие-то бумажки. На мое голое плечо упала первая капля начинающегося дождя. "Любомир!.." - хотела позвать я, но из стиснутого судорогой горла вырвался только беспомощный писк.
Наверху, в моей квартире, еле слышно звонил телефон.

Если кто меня ждал

Sun, 13 Jun 2004 01:24:44 GMT

Простите, дорогие, я замоталась с оффлайном. Вот на следующей неделе, возможно, приду в себя и все сразу напишу.

Tue, 13 Apr 2004 05:10:26 GMT

Я смотрела на Ирку, не отводя глаз, как будто увидела ее впервые. Что это? Пьяный бред? Как она могла ВИДЕТЬ, что Любомир застрелился?..
А Ирка трезвела на глазах. Соломенная прядка прилипла к потному виску, и она отбросила ее с такой злостью, точно хотела вложить в этот жест всю ненависть ко мне. В ее глазах горело пламя, которое ни спиртное, ни слезы не могли погасить. Я преодолела в себе желание отодвинуться как можно дальше от этой пылающей ярости и спросила:
- Ты в своем уме? Где ты видела? Как?..
Ирка посмотрела на меня с презрением и резко отодвинула рюмку. Рюмка упала и покатилась, остаток водки выплеснулся на стол, но она этого даже не заметила.
- Мы встречались все это время, поняла? - в ее голосе звучало торжество победившей соперницу женщины. - Все это время, как я уехала, мы встречались - он уходил от тебя ко мне, поняла?.. Я даже специально купила телефон... этот... целюлярный! Он мне звонил, когда мог, и мы проводили время вместе! Так что, если ты думаешь, что он тебя любил, ты глубоко ошибаешься, ха-ха!
Я качнула головой.
- Я не думаю, что он меня любил. Успокойся. Он никого не любил...
- А вот и любил! - Иркин голос взлетел до визга. - Он меня любил, поняла, жаба холодная? Если бы не любил, зачем бы ему все это время со мной встречаться? А? Что молчишь?
- Он не только с тобой встречался, - вздохнула я. - И все, и хватит об этом.
- Нет, не хватит! - Ирка вскочила. - Я ему говорила, чтобы он не смел, и он сразу их бросал, всех этих баб! Я его предупреждала, и он знал, что я не шучу!..
- Ясно. - Я вытащила из кармана куртки обрывок письма. - Это ты писала?
Ирка бросила беглый взгляд на клочок.
- Дай сюда! - ее лицо исказилось. - Дошла, дошла, мать!.. Совсем опустилась, да? Вынюхиваешь, выслеживаешь, по карманам шаришь?..
- Я не шарила по карманам. - О, господи, зачем я с ней спорю? - Случайно нашла, кофе искала.
- Ага, рассказывай... кофе искала... Сама, наверное, от ревности мебель грызла!
Все это время тихо стоявший у дверей Андрей вдруг сделал шаг к столу.
- Аня, пошли отсюда, а? - сказал он удрученно. - Не видишь - она не в себе?
- А это еще кто?! - Ирка как будто только что заметила моего провожатого. - Новый чувак, да? А Витька тебя бросил, да? Бросил, мне Любомир говорил!.. Еще бы не бросить, тебя все всегда будут бросать, потому что ты холодная жаба, жаба, жаба! В тебе ни на грош тепла! Это ты никого не любишь, а не Любомир! А он был теплый! Живой!
- Теперь уже не живой, - перебила я. - И хватит устраивать истерику, нежная ты наша. Лучше расскажи, каким это образом ты могла видеть, что он застрелился, и почему тебя до сих пор не зацепили копы.
- А копы про меня ничего не знают.
Она неожиданно успокоилась, подняла упавшую рюмку, потянулась к бутылке, но передумала. Взяла сигарету, закурила, выпустила дым. Я ждала. Андрей напряженно замер у стола, как телохранитель.
- Он мне позвонил на целлюляр. Разбудил, я уже спала. Приходи, говорит, Ирусик, на старую квартиру, я там сейчас буду. Порезвимся. Ну, Стас как раз в ночь работал... Я села в тачку и приехала. Ключ от подъезда у меня еще с того времени был, когда мы с тобой, кикимора, квартиру шеерали. Захожу в подъезд и думаю: вот будет фокус, если он там сейчас с бабой. Убью, думаю, кобеля.
Ирка рассмеялась жестяным смехом, закинула ногу на ногу и начала покачивать полуснятой тапочкой. На тапочке из искусственного меха были пришиты заячьи ушки с розовым фланелевым нутром - Ирка, сколько я помню, всегда носила такие тапки, утверждая, что это безумно сексуально. Несмотря на всю ее вызывающую позу и нарочито беспечный тон, я видела, как все в ней дрожит от горя и ужаса. Она только не хотела обнаруживать это передо мной, как ей казалось, соперницей. Дурочка. Если бы она действительно была уверена в любви к себе Любомира, ей незачем было бы ненавидеть меня и пытаться что-то мне доказать.
- Рассказывай, - попросила я. - Хватит выламываться.
- Выламываешься у нас ты, - огрызнулась Ирка. - Интеллигенция, блин.
- Хорошо, выламываюсь у нас я; я интеллигенция, я холодная жаба; все, что ты мне еще можешь сказать, я заранее принимаю и признаю! Что было дальше?
Ирка опустила голову и взлохматила и без того растрепанные волосы.
- Ничего, - сказала она глухо, не поднимая головы. - Все так и было: я дверь открываю, а у него там Людка, соседка. Он ее в углу раком поставил, даже не раздел... Меня аж затрясло. Ну, все, думаю, сейчас я вам устрою такой детский визг на лужайке, что вы оба забудете, как вас мама звала! Весь мир, блин, содрогнется! Попятилась в ванную, дверь не закрыта, смотрю в щелку. Вижу, он ее уже отодрал и к двери подталкивает. И так лениво, равнодушно так говорит: "Ну, все, все, иди... Иди, ты мне надоела. Привет Марату". Людка аж позеленела, потом пятнами пошла. Мне ее даже жалко стало, честно говоря. Если бы со мной так мужик обошелся, я бы, наверное, тут же в окошко выпрыгнула. С десятого этажа.
Ирка замолчала, опять затянулась сигаретой и уставилась в окно. Ничего в этом окне, с моей точки зрения, не было интересного, просто она не хотела смотреть на нас - на меня и Андрея. Стеснялась того, что ей стало жалко несчастную Людку, что ли?.. Удивительное все же создание - человек!
- В общем, я на нее кидаться не стала, - сказала моя бывшая подруга так, точно ставила большую точку. - Думаю, пусть идет. Думаю, я сейчас этому кобелине попорчу фото и настроение. Сколько уже можно терпеть?! Ну, никак не отвыкнет на каждую юбку прыгать! Между прочим, я в газете читала, что психиатры как-то там узнали, что, если у мужика слишком много сексуального пыла, ну, типа, гормон играет постоянно, то это значит, что у него с крышей не все в порядке. Сейчас, думаю, я ему сообщу, что он психопат, а заодно, если получится, бесстыжие шары выцарапаю.
- И не жалко, шары-то? - подал голос Андрей, уже устроившийся в углу на табуретке.
Ирка покосилась в его сторону, но ответом не удостоила.
- И что тебе помешало попортить ему физиономию? - спросила я нетерпеливо, уже догадываясь, что за этим последует.
- Что-что... не успела я нос из ванной высунуть, как дверь опять открылась, и еще одна жертва гормонов пожаловала. Вся такая... - Ирка неопределенно пошевелила пальцами. - Селедка селедкой. Кофточка, юбочка. Пучочек на затылке. Библиотекарша, короче. На лицо, правда, я ее не видела, у меня обзор из ванной был плохой. Любомирчик в это время столик ворочал, хотел на гарбич снести, наверное. А тут эта барышня приходит. И сразу, с порога, заявляет: мне, дескать, от тебя ничего не надо, ребенка я выращу сама, и забудь мое имя вообще. Ну, думаю, я сейчас уписаюсь! Если тебе от него ничего не надо и ребенка ты вырастишь сама, какого же хрена ты сюда приперлась? Не-ет, думаю, дорогуша, тебе именно все от него надо! Ты именно надеешься, что он сейчас перед тобой, как в кино, на колени упадет и скажет: ах, любимая, мне никто не нужен, только ты и наше дитя!.. Сейчас, разбежалась! Ну, Любомирчик, конечно, лицом в грязь не ударил. Я щелку пошире открыла, смотрю - он уселся на свой этот диван, как он там называется, раскладной, развалился, как барин, нос задрал, ногу на ногу сложил - Никиту Михалкова изображает. Перед беременной женщиной, блин, сидит, аристократ тоже мне, - блеснула Ирка неожиданным знанием этикета. - И, значит, говорит так врастяжку, примерно то, что я только что думала: нет, говорит, Леночка, если бы тебе от меня ничего не было нужно, ты бы сюда среди ночи не пришла. Как, кстати, ты узнала, что я здесь? Ты что, за мной следишь?
Я покосилась на Андрея. Услышав имя Лены, он страшно побледнел и напрягся, я даже забеспокоилась, как бы он не сделал какую-нибудь глупость. Но он продолжал сидеть и слушать, только смял сигаретную пачку в бесформенный комок вместе с сигаретами.
Ирка ничего не заметила. Она рассеянно ткнула окурок в грязную тарелку и тут же прикурила следующую сигарету.
- Эта, конечно, от него шарахнулась и говорит дрожащим голоском: нет, я за тобой не слежу, но я сняла квартиру рядом и поэтому видела, совершенно случайно, как эта женщина от тебя выходила! Это она про Людку, конечно. И сразу, говорит, поняла, что между нами теперь все кончено.
- А Любомир? - спросила я, прекрасно зная, каким будет ответ.
- Что, Любомира не знаешь? - огрызнулась Ирка, забыв, что несколько минут назад вопила о своих надо мной преимуществах. - В своем репертуаре. Головкой так снисходительно покивал и говорит: умница, ты все правильно понимаешь! Я, говорит, люблю другую женщину, а тебе советую вернуться к тому яростному юноше, который за нами по пятам ходил все это время. Он, говорит, тебя, как мне кажется, страстно обожает и будет рад все забыть.
Я опять покосилась на Андрея. Он сидел, уткнувшись взглядом в пол. Ирка затушила очередной окурок. Руки у нее слегка дрожали.
- Эта наивнячка, конечно, убежала, как будто ей на хвост скипидара плеснули. Даже дверью не хлопнула, так спешила уйти. Я бы на ее месте хлопнула. Честно говоря, я на нее разозлилась не меньше, чем на него. Прибежала, видите ли! Беременна она! Предохраняться надо было, не маленькая! А этот кобель?.. В общем, выхожу из ванной, блин, злая, как мегера, и сразу ему говорю: ну, что, говорю, голубчик? Попался?.. А он на меня смотрит, и морда у него такая несчастная... - Ирка всхлипнула и поспешно схватилась за бутылку, налила себе в рюмку трясущимися руками, заглотила водку, как воду, и продолжала, смаргивая слезы: - Несчастная такая, дурацкая морда, как... как у маленького мальчика... Я его чуть не кинулась целовать. А он... захохотал, свинья такая, и говорит: о, говорит, явление! Ирусик! А я уже заждался. Тут у меня, говорит, визитеры разные... Просто ни одной свободной минутки не было, так что шампанское я не купил. Придурок! Шампанское.
Ирка резко отерла лицо руками и, не отнимая ладоней от щек, продолжала:
- Я на него, конечно, набросилась. Кобель, говорю, скотина бесчувственная, ебарь-террорист... Пока орала, ничего перед глазами от злости не видела, а когда немного успокоилась, смотрю - они сидит, как сидел, а в руке у него пистолет! Я от страха чуть не села. Ты что, говорю, окончательно свихнулся? А он... Так усмехнулся и говорит таким ужасно напыщенным голосом, как на сцене: ах, говорит, я злодей, подонок, сволочь! Погубитель бедненьких девушек! Да вас, говорит, учить и учить, жабы холодные! Вы, говорит, в любви ничего не смыслите и никогда ничего смыслить не будете! Но я, говорит, чтобы вас всех раз и навсегда утешить, готов застрелиться прямо сейчас! И пистолет к виску поднимает... я в первую секунду думала - он придуривается, как всегда... а он... иди, говорит, отсюда, Ирусик... и глаза - страшные, как у старика... как у мертвого... Я так испугалась, что себя не помнила. Не пистолета испугалась, а его этого взгляда. Выскочила за дверь, руки-ноги трясутся, хочу заорать - и не могу. Забилась в угол у мусоропровода зачем-то, минуты две, наверное, стояла - там тихо. Опомнилась, хотела вернуться, вдруг там - бах! Тихо так, как пробка от шампанского. И всё...
Ирка упала головой на стол и зарыдала. Я молчала, снова и снова представляя себе эту картину. Неужели Любомир всерьез хотел убить себя? Или думал, что пистолет не заряжен, хотел попугать Ирку?.. Мы никогда уже этого не узнаем.
Ирка постепенно затихла, вытерла глаза и сказала глухим, изменившимся от слез голосом:
- Ну, я сначала чуть в обморок не грохнулась. Потемнело все в глазах... А потом как кинулась бежать!.. На выходе столкнулась с кем-то, с мужиком каким-то, чуть не сшибла. Внизу супер с мешками возился, я мимо него пронеслась, как ракета. И все. Тачку схватила - и домой. Так и сижу. Спать не могу. Только лягу, в ушах: бах!.. и он падает. Бах!.. - и он...
- Стоп! - сказал Андрей. - А супера? Супера тогда - кто?..

Tue, 13 Apr 2004 05:00:22 GMT

Стоя посреди комнаты, я натягивала куртку - как была, нечесаная, неумытая, в тапках на босу ногу. Андрей смотрел на меня со странной смесью жалости и недоумения в глазах.
- Ты куда собралась, Ань? - наконец спросил он, делая неуверенный шаг ко мне. Его неуверенность не укрылась от меня, я горько усмехнулась:
- Не бойся, я не маньячка, и не убиваю всех мужчин подряд... Куда-куда... В полицию, надо полагать. Куда же еще?
Он сделал еще один шаг ко мне и осторожно коснулся моего плеча.
- Ань... В полиции уверены, что он покончил с собой. Может, не надо, а?
- Да?.. Ты так считаешь? - я посмотрела на него, но не увидела лица - в глазах стоял какой-то сероватый туман. - А ты подумал о том, как я с этим буду жить? Вот так вот - жить с вечным сознанием того, что убила человека?
Он отвернулся.
- Ну, во-первых, я в это не верю. Ты уж прости, Ань, но у меня в голове не укладывается, как это можно убить - и ничего не помнить. Ты же не алкоголичка?.. Если бы у тебя крыша, допустим, съехала, я бы, наверное, заметил, что ты ненормальная? И все другие тоже заметили бы, а? Как ты считаешь?
- Вовсе не обязательно, - заметила я тускло, пытаясь понять, что именно мешает мне сейчас же, немедленно выйти из дому - тапки на ногах вместо кроссовок или какая-то мысль, ускользающая по краю сознания и не дающая покоя. - Бывают такие состояния - я читала... не помню где. В учебнике по психиатрии, кажется. Неважно. А потом память о содеянном вытесняется в подсознание и может вообще никогда не проявиться. У меня вот проявилась...
- А мне кажется, - сказал Андрей медленно, пытаясь незаметно преградить мне путь к выходу, - что ты слишком много в свое время читала учебников по психиатрии... и что ты сильно устала за последние дни... и что ты намозолила себе мозги непрерывным пережевыванием подробностей и желанием найти убийцу. Так тоже бывает.
- Откуда ты знаешь? - мне было все равно, я спросила просто так, ничто уже не могло изменить моего решения.
- Не ты одна книжки читаешь, - пожал плечами Андрей. - Ань... давай все-таки сядем, покурим спокойно и хорошо подумаем. В полицию пойти ты всегда успеешь. К тому же, тебе могут не поверить. Знаешь, сколько психов постоянно признаются в преступлениях, которых не совершали?.. Что ты скажешь в полиции?
- Я знаю подробности, которых никто не может знать... - я пожала плечами. - И вообще, тут не о чем говорить. Ты не понимаешь!.. Я не могу! Мне нужно, чтобы меня заперли! Я... стоит мне закрыть глаза, как я вижу, как он сидит там, на своем чертовом футоне... с простреленной грудью...
Глаза Андрея внезапно округлились.
- Что-что ты сказала, Ань?.. Ну-ка повтори! С простреленной грудью, ты сказала?.. А с чего ты это взяла?
- О, Господи!.. - я с досадой посмотрела на него, пытаясь застегнуть наглухо заевшую молнию на куртке. - Да с того, что сама, понимаешь, сама лично в него и выстрелила!..
- Ань, - он остановился передо мной, такой высокий, что мне пришлось поднять голову, и настойчиво, точно пытаясь до меня достучаться, посмотрел мне в глаза. - Аня! У него дырка не в груди, а в голове. В голове! Левый висок - я в газете вчера читал!
Некоторое время я молчала, пытаясь осознать, что именно я услышала. Потом помотала головой.
- Журналисты... они вечно все перепутают.
- Да что за черт! - крикнул Андрей, страдальчески сдвинув брови. - Почему, интересно, тебе так необходимо взять это убийство на себя?! Почему ты вообще решила, что это убийство? Даже копы не усомнились! А ты!..
Я бесцельно оглядывалась, ища ключи, которые были у меня в кулаке. Наверное, я действительно в эти мгновения напоминала сумасшедшую. Под моей рукой, шарившей в кармане куртки, зашелестела какая-то бумажка. Машинально вытянув ее из кармана, я с недоумением уставилась на обрывок письма, найденного мною несколько дней назад среди тряпок Любомира: "...а если ты не прекратишь надо мной издеваться, я тебе - обещаю! - сделаю такое, что все вокруг ужаснутся. Я не шучу! Подумай, дорогой".
- Что это? - Андрей подошел и заглянул через мое плечо.
- Письмо.
- От кого? Кому?
Я подняла голову и посмотрела на него, как на ненормального.
- Какая разница?.. Я его нашла... - я снова посмотрела на клочок компьютерной распечатки в моей руке. - Зачем я его сунула в карман, вот что интересно?
Сигареты лежали на столе, чтобы взять их, мне пришлось вернуться от дверей, куда я уже потихоньку дошла за всеми этими бесполезными разговорами. Закуривая, я протянула пачку Андрею, и снова перечитала безликие печатные строчки: "...а если ты не прекратишь надо мной издеваться, я тебе - обещаю! - сделаю такое, что все вокруг ужаснутся..."
У Любомира было много всяких женщин, попадались среди них и психопатки, которые вполне могли написать такую истерическую чушь. Но что-то знакомое чудилось мне в этой фразе: "...сделаю такое, что все вокруг ужаснутся..."
Ирка!..
Наверное, я изменилась в лице, потому что Андрей сразу как-то стремительно надвинулся, схватил меня за плечо.
- Что? Ты что-то вспомнила?..
Я кивнула. Собственно, дурацкая фраза, которой Ирка пользовалась в самых разных обстоятельствах жизни, ничего не объясняла и ни о чем не говорила. Давность письма, к тому же, была неопределима. И потом - разве я не была абсолютно, непоправимо уверена, что именно я, я сама, своими руками застрелила Любомира?..
Ничего не говоря Андрею, я принялась рыться среди разбросанных вещей, разыскивая свою старую записную книжку. С этими книжками у меня всегда была беда - я хранила в них обрывки и клочки, ленясь аккуратно переписать впопыхах записанные на чем попало адреса и телефоны знакомых, черкала на страницах вкривь и вкось нью-йоркские и московские номера, ограничиваясь именем или даже инициалами, и потом будучи не в состоянии вспомнить, кто такие "П.М." или "Наташа".
Стопка растрепанных, разномастных книжечек нашлась в целлофановом пакете из супермаркета: я засунула их туда, чтобы не потерять рассыпанные листки при переезде. В которой из них может быть Иркин адрес и телефон?.. Скорее всего, в этой, красной, совсем крохотной: ее мне подарил Любомир на какой-то незначительный праздник, вроде Дня Президента, ради шутки. Он еще собирался отдать ее в мастерскую, чтобы там оттиснули "ЦК ВЛКСМ" на обложке, но дальше замысла, сопровождающегося хихиканьем, дело не пошло.
Иркин новый адрес нашелся где-то на последних страницах, телефона почему-то не было.
- Придется ехать, - сказала я задумчиво и впервые за это утро потянулась за зеркалом. Андрей настороженно наблюдал за мной. Я обстоятельно причесалась, заперлась в ванной, умылась, почистила зубы и натянула, наконец, свежие джинсы, выкопанные из мешка с одеждой, так и стоящего неразобранным.
- Куда ты собралась? - спросил Андрей, с подозрением глядя на меня, когда я вернулась из ванной, слегка преображенная, во всяком случае - похожая на человека.
- К одной знакомой, - ответила я. - Это письмо, кажется, писала она. Надо ее навестить... хотя не знаю, в общем-то, зачем мне это надо.
- Я поеду с тобой, - Андрей решительно застегнул куртку.
- Зачем? Ты мне там абсолютно не нужен. К тому же, я вообще не понимаю, чего ты взялся меня опекать? Ты что, жить не можешь без того, чтобы о ком-нибудь не заботиться? Заботься о Лене - она гораздо больше нуждается в этом, чем я...
- В данную минуту я собираюсь позаботиться о тебе, - сказал Андрей твердо. - Ты такая идиотка, что можешь наломать дров, из которых потом не выберешься...
- Ну и что? - я дернула плечом и двинулась к выходу. - Тебе-то что, даже если и наломаю? Хочешь, чтобы я поверила в благородство мужских побуждений?
- А по-твоему, у мужчин благородных побуждений не бывает? - спросил Андрей саркастически, легко обгоняя меня на лестнице.
- Конечно, нет, - отрезала я. - И закрыли эту тему.
- А твой Любомир? - не пожелал он замолчать.
- Любомир, царство ему небесное, был такой же гад, как и все... Но я к нему очень хорошо относилась, приходится признать. Я его, в общем, любила, несмотря на все его гадство.
- И поэтому ты его шлепнула? - осведомился Андрей.
Я промолчала. Странное дело - я уже не была на сто процентов уверена, что именно я застрелила Любомира.

Ирка жила в Бенсонхерсте, недалеко от океана, в маленьком билдинге, выходящем на Бей 20-ю стрит. Я собиралась позвонить внизу, но Андрей просто нажал на дверную ручку, и дверь открылась - видимо, замок был сломан. Впрочем, в этом тихом итальянском районе острой надобности в замках, похоже, не возникало.
Мы поднялись на второй этаж, сверяясь с адресом в моей записной книжке, и остановились перед дверью Иркиной квартиры. По моим давним сведениям, она делила жилье со своим бой-френдом. Я стояла и смотрела на дверь, не в силах прикоснуться к обшарпанной кнопке звонка. Собственно, я до конца не понимала, зачем мы сюда пришли и что я надеюсь выяснить у Ирки. То, что она продолжала встречаться с Любомиром уже после того, как мы с ней давно перестали видеться?.. Или что-то еще? Зачем?
Тут Андрей повторил тот же трюк, что и внизу: слегка нажал на ручку, и дверь, скрипнув, открылась. Кажется, Ирка не боялась воров. Внезапная тревога сжала мне сердце. Я поспешно шагнула в квартиру, помедлила в крохотной прихожей и безошибочно направилась в кухню, из которой донесся некий звук.
Ирка была жива. И даже, кажется, относительно здорова. Вообще, она была такая же, как всегда, если не считать того, что степень ее опьянения превышала все мыслимые пределы.
Обернувшись ко мне, она чуть не упала с табуретки, на которой восседала в окружении засохших закусок на двух тарелках, полных окурков, и, прищурившись, пьяно усмехнулась:
- А, это ты... Явилась...
- Привет, - сказала я, оглядывая маленькую кухню. Кроме Ирки, почти пустой бутылки водки и нескольких пивных бутылок на затоптанном полу, в кухне никого не было.
- Садись или уби...убирайся!.. - Ирка помотала головой, расхохоталась и смахнула на пол грязную тарелку. - Я тут... поминки праздную. Поминки!
Она потрясла кулаком, скривила лицо и заплакала.
- Садись, говорю, гадина! - прорычала она сквозь слезы. - Выпей за... помин... помин души раба Божия...
Я села на табуретку напротив и налила себе в стакан остатки водки.
- Царство ему небесное, - сказала я медленно, не отрывая глаз от пьяного и зареванного Иркиного лица. - И за то, чтобы убийцу скорей поймали.
Ирка приоткрыла рот и уставилась на меня. Вид у нее был глупый.
- Как... какого убийцу? - пробормотала она. - Ты чего?.. Он же застрелился, дурак чертов... На моих глазах застрелился!

Tue, 13 Apr 2004 04:52:51 GMT

- Алло? - сказала я хрипло, еще не совсем проснувшись. - Алло, говорите. Вас не слышно!
- Аня? - голос был мужской, и в какую-то долю секунды мне показалось, что это Любомир. Потом я вспомнила, что Любомир умер, и мне тут же мучительно захотелось уснуть опять, накрыться с головой одеялом, спрятаться, уйти, не возвращаться в этот серый, жуткий, отвратительный мир. Наверное, я очень устала.
- Да, это я, - сказала я тускло. - Кто это?
- Андрей.
Андрей?.. Секунды две я соображала, кто такой Андрей. Потом вспомнила - ну, да, этот маньяк, который на самом деле не маньяк…
- А... ну, конечно… Прости, я спала, поэтому плохо соображаю. Почему ты звонишь? Что-нибудь случилось?
Я, вообще-то, давала ему номер телефона?.. Совершенно не помню.
- Нам нужно поговорить.
- Ну, так давай поговорим, - согласилась я вяло. Голова больше не болела, но в ушах сохранялся тихий шум, и все движения были замедленными и слабыми, как после наркоза.
- Не по телефону. Можно, я приду?
Я оглядела развал, царивший в комнате. Так и не нашла времени, чтобы придать своему жилью хотя бы какое-то подобие дома. А теперь, когда Любомира нет, как я собираюсь оплачивать эту квартиру? Наверное, придется давать объявление о подсдаче, искать руммейта… Ужасно не хочется. Может, Людку?.. Ох, нет, Людка начнет приводить мужиков, станет доставать своей глупой болтовней. И вообще.
- Алло? Аня? Что ты молчишь? Можно мне прийти? Или давай где-нибудь в кафе встретимся.
- О’кей. Приходи. - Мне совершенно не хотелось никуда выходить из дома. Наплевать на развал - в конце концов, я только что переехала… - Адрес знаешь?
- Да, я помню… я же тебя проводил тогда. Собственно говоря, я почти возле твоего дома. Сейчас буду.
Я потащилась в ванную. Зеркало над раковиной отразило серое лицо с провалившимися глазами. Когда это я успела так похудеть? Джинсы сваливались с бедер, и мне пришлось искать ремень, чтобы не потерять их посреди разговора с Андреем. Интересно, о чем он хочет со мной поговорить? О своей Лене? О Любомире? Он же постоянно торчал возле дома, может быть, видел кого-то?..
В дверь позвонили. Я включила кофеварку, в которую как раз налила воды и насыпала молотый кофе, и пошла открывать. Андрей стоял на пороге такой же мрачный, как всегда. Даже еще мрачней. Но его карие глаза больше не были тусклыми, они блестели. Мне показалось, что он выпил.
- Проходи, - я посторонилась и пропустила его на кухню.
Он осторожно протиснулся мимо наваленных как попало вещей и огляделся по сторонам в поисках стула. Я подтолкнула к нему табуретку, а сама села на диванную подушку, брошенную на пол у двери.
Андрей сидел и рассматривал свои кроссовки. Что там было рассматривать, не знаю. Кроссовки как кроссовки, не новые, слегка запыленные. Сорок пятого размера, наверное. Кофеварка забулькала - я встала и налила нам кофе.
Андрей взял свою чашку, не глядя, поблагодарил кивком и поставил чашку на стол.
- Я был у Лены, - сообщил он, не поднимая глаз.
- И она тебя впустила? - спросила я недоверчиво. - Мне показалось, что она скорее повесится, чем будет с тобой общаться. Гордая девушка, с чувством собственного достоинства.
- Гордая, - он кивнул. - Дурочка… Я позвонил каким-то Лещинским, и дверь подъезда открылась. Ну, ты знаешь, русские никогда не спрашивают, кто там… Сначала прочитал фамилии - они, конечно, не всегда соответствуют… кто-то уезжает… Но мне повезло.
- Ага, - я кивнула. - Любомир не только фамилию, но и имя полностью написал. Тщеславный. Даже в такой мелочи. А имя я тебе сама сказала.
- Ну, вот, так я и узнал номер его квартиры. Поднялся - там опечатано, конечно. Стою и думаю: зачем я сюда пришел? И тут дверь напротив открывается, и выходит Лена. И мы поговорили.
- Прямо на лестнице?
- Нет… она мне разрешила зайти. Я пообещал, что потом сразу уйду и не буду ее беспокоить.
- И что ты ей сказал? Ты знаешь, что она беременна?..
Андрей поднял голову и с ужасом посмотрел на меня.
Чертовы самцы! Для них чужой плод - это самое страшное! Мировая катастрофа! Крушение надежд!..
- Беременна? - повторил он одними губами. - А этот твой… Любомир… знал?
- Знал, - я горько усмехнулась. - И, я так понимаю, был не в восторге. Точнее, ему было наплевать. Не она первая, не она последняя. Он к таким вещам, я думаю, относился легко.
- Ясно, - Андрей кивнул и снова уставился на свои кроссовки. На скулах у него ходили желваки и было похоже, что больше он не скажет ни слова.
- О чем ты хотел со мной поговорить? - спросила я, наконец. - И о чем ты разговаривал с Леной?
- Она была у него в ту ночь, - тихо сказал Андрей. - Она сказала мне.
И тут у меня перед глазами как-то все сдвинулось. Кухня, заставленная коробками, косо поплыла в сторону. Силуэт Андрея расплылся. Я вспомнила.
…Капает вода из крана. Я машинально протягиваю руку, чтобы закрутить его плотнее, и тут же отдергиваю - в комнате будет слышно. Я только что высказала Любомиру все, что думаю о его разгильдяйстве, заставившем меня умирать от беспокойства и тащиться среди ночи пешком на Кингс-Хайвей с Авеню Z. Любомир был весел, смеялся. Рассказал мне про Людку. Я возмутилась: какая бы они ни была, но обращаться с нею так по-свински все-таки не стоило. Он показал мне пистолет и уморительно продемонстрировал в лицах, как Людмила его принесла показывать. Сказал, что она его фактически заставила под пистолетом ее трахнуть. Я сказала ему, что он - самодовольная свинья. Потом раздался звонок, и он со смешком затолкал меня в кухню, пошел и открыл. Я услышала женский голос. Очень спокойный, тихий. Но все было отчетливо слышно, каждое слово. Она сказала: “Не думай, что я собираюсь тебя шантажировать. Мне ничего не нужно. Ребенка я выращу сама… я только хотела, чтобы ты знал: я тебя любила так, как никто никогда тебя любить не будет”. - “А сейчас больше не любишь?” - спросил Любомир с притворной грустью. Я-то знала, что эта грусть - притворная, все-таки он был артистом. В дверь опять позвонили, на этот раз Любомир не открыл. Наверное, звонил Севка. Несколько раз. Потом постучал. Потом на лестнице хлопнула дверь - Севка разговаривал с Людмилой. Потом он ушел, а следом ушла эта девушка, Лена. Я вышла из кухни - Любомир сидел на своем футоне и улыбался во весь рот. “Представляешь, - сказал он мне, - я опять должен стать отцом! Иди сюда и поздравь меня!” Я подошла к нему и спросила, что он собирается делать. Он расхохотался и пожал плечами. И сказал, что он лично делать ничего не собирается. Если барышне приспичило иметь ребенка от красивого, умного и талантливого мужчины - это ее проблемы, он тут ни при чем. А потом он потянулся ко мне, чтобы обнять. В это мгновение у меня, наверное, была только одна мысль: о моей маме. Впрочем, не помню. Я взяла пистолет, который лежал на футоне рядом с ним, и выстрелила ему в грудь. Когда я стояла там, глядя на его удивленное и уже мертвое лицо, кто-то вошел. Я бросила пистолет на диван и скользнула в кухню. В комнату протопал Марат - я слышала его, он окликнул Любомира. А потом - невнятный возглас: он увидел труп. Я на цыпочках метнулась к двери. В этот момент Марат оглянулся и увидел меня. Узнал или нет? Скорее всего, узнал: мы часто виделись. Я не стала останавливаться и, выбежав на лестницу, полетела вниз. Я слышала, что он бежит за мной, почему-то молча, но громко пыхтя. Дон Луис стоял у мусоропровода. Я пронеслась мимо него, успев заметить его расширенные от ужаса глаза: должно быть, он слышал выстрел. На следующий день он намекнул мне… Что ж, мне ничего не оставалось делать - я поймала серого котенка старушки с четвертого этажа и забралась с ним на крышу. На крыше было холодно, а ждать мне пришлось долго, кроме того, была вероятность того, что вместо Луиса за котенком полезет кто-то из его сыновей… Но все сошло гладко. Когда супер потянулся за котенком, сидевшим на карнизе и оравшим, мне только и пришлось, что слегка подтолкнуть его. Он даже не успел испугаться…
- Аня!.. Аня, что с тобой? Тебе плохо?
Я открыла глаза. Андрей стоял надо мной, растерянный, бледный, и держал меня за плечи. Я с трудом разлепила онемевшие губы и сказала:
- Я все вспомнила. Это я его убила.

Tue, 13 Apr 2004 04:44:35 GMT

Мой отец бросил маму на третьем месяце беременности. Она наглоталась таблеток, но ее спасли и вернули к жизни. Правда, она все равно не хотела жить. Половину беременности провела в психушке, вторую половину - в деревне у какого-то деда, который лечил травами. Тяга к жизни не появилась. Мне кажется, она не появилась у моей мамы больше никогда. Даже ненависть к моему отцу не могла дать ей достаточной силы жить - и она год за годом гасла, тускнела и выгорала изнутри. Жила только из-за меня, я знаю. Потому что первые три года своего существования я все время умирала - не было, казалось, в медицинских справочниках такой болезни, которой не страдал бы этот синий, как инкубаторский цыпленок, измученный младенец, который был - я. Никто не верит, а я помню железную кроватку с загородками, стеклянный блеск капельниц, белые халаты. Всю жизнь терпеть не могу белый цвет и стекло. И металлические предметы. Боюсь. Стыдно признаться, боюсь даже столовых ножей, хотя и тщательно скрываю это от окружающих. Мне кажется, что холодное оружие - неизмеримо более жестоко и отвратительно, чем огнестрельное. Огнестрельное красиво, сдержанно, благородно - любое ружье гораздо благороднее какой-нибудь финки или скальпеля, предназначенных кромсать живую плоть. Может быть, так мне кажется потому, что огнестрельное оружие не предполагает прямого контакта с жертвой? В самом деле, нож берут в руку и режут жертву им, как продолжением собственной руки, как когтями, скажем, или клыками. По-животному. Грязно и мерзко. А ружье или пистолет убивают как бы сами, не прикасаясь. Как небесный гром. Как возмездие...
После трех лет я стала болеть не столь интенсивно - переросла, наверное. Хотя все равно была чахлой, но от этого никуда не денешься, надо было жить, маме нужно было работать, и она отдала меня в садик на пятидневку. Как я ненавидела этот садик! Но, в отличие от других детей, никогда не плакала, не пыталась уговорить маму остаться дома. Я вообще плакала редко даже в глубоком детстве. А уж потом!..
Все мое детство, все мое отрочество, вся юность прошли под знаком ненависти к отцу. Я его никогда не видела, но представляла холеным красавчиком с черными усами, похотливым, лживым и подлым. И трусом. И бабником. Мама говорила, что внешне я похожа на него, и я ненавидела свою внешность, свои темные блестящие волосы и серые глаза. Потом оказалось, что я красивая, и от этого было только хуже. Всех мальчиков, которые пытались за мной ухаживать, я презирала. Но каким-то образом это презрение стало помогать мне, когда пришло время секса. Презирая партнера, оказывается, гораздо легче получать удовольствие от постели... В общем, секс примирил меня с мужчинами. Они даже стали мне нравиться.
Я не боялась забеременеть - одна добрая врачиха сказала мне, что по всяким физиологическим причинам я не способна иметь детей. Меня это нисколько не огорчало, я даже радовалась, потому что насмотрелась на свою маму, вынужденную растить меня в одиночку. А выйти замуж для меня было равносильно... даже не знаю, чему. Самоубийству? Нет, хуже, гораздо хуже. Родить ребенка для какого-то мужика, который, пусть и приносит много приятных минут в койке, все равно недостоин иметь детей? Да я скорее умру!
Я была тихим, внутренне одиноким ребенком, но стала веселой, кокетливой и любившей нравиться девушкой. Мама постаралась дать мне не только хорошее образование, но и приличное домашнее воспитание: искусство, музыка, книги, хорошие манеры... Одному Богу известно, каких нечеловеческих усилий это от нее потребовало. Не потому, что я была тупа или не поддавалась цивилизации. Просто мама не хотела жить. Она дышала-то с трудом. Почти не ела - к моему совершеннолетию от нее осталась одна еле теплившаяся душа да тридцать девять килограммов тела. Почти полная бесплотность. Может, поэтому я не выношу толстых женщин и сама мало ем. Может, и Людмилу я не жалую из-за обилия тела, пышных форм, здорового румянца...
Людмила, кстати, не поехала на работу. Осталась дома, ждать своего Маратика. Интересно, видел ли он на самом деле убийцу, или врет? Между прочим, вполне мог. Он приехал в ту ночь к Людке, когда она, по ее словам, уже рыдала у себя в квартире от унижения. Любомир был один. С пистолетом, который Людмила в растрепанных чувствах забыла у него.
Допустим, в это время к нему кто-то пришел. Мужчина или женщина. Они поссорились. Раздался выстрел...
У меня заболела голова. Еще бы ей не болеть, когда все последние дни я почти не сплю, непрерывно курю и подхлестываю себя кофеином.
...Так вот, раздался выстрел. Может быть, Марат его услышал. А может быть, он был разъярен Людкиными рыданиями и пошел к соседу с намерением "разобраться", то есть, грубо говоря, начистить ему физиономию. Вошел, а там...
Голова болела уже невыносимо. У меня это бывает. Я обычно покупаю на Брайтоне цитрамон, потому что американские таблетки на меня действуют как-то странно: я перестаю воспринимать окружающее, как будто ударенная по голове мешком, меня клонит в сон, контроль над своими действиями утрачивается. А я этого терпеть не могу - поэтому никогда в жизни не пробовала наркотиков, хотя и предлагали несколько раз разные поклонники и подружки - покурить травку, которую курит, кажется, пол-Америки, нюхнуть кокаинчику... Я и не пью почти, хотя и сказала Лене, что курю, пью и трахаюсь. Это я ей назло сказала, конечно. Любомир пытался меня склонить вместо цитрамона употреблять коньяк - он, дескать, хорошо расширяет сосуды. Ну, да, пару раз, когда цитрамона под рукой не было, рюмка коньяка снимала мою головную боль почти полностью. Но я все равно пью редко. Кроме страха опьянеть, у меня еще присутствует страх алкоголизма - я где-то вычитала, что женщины скорее спиваются, чем мужчины. А у меня вообще тормозов нет, я знаю. Во всяком случае, в курение я втянулась мгновенно. Не хватало еще так же мгновенно спиться или заторчать на наркотиках. Я пока еще себя уважаю. Вид опустившейся алкоголички или трясущегося "торчка" меня отвращает до физической тошноты. Никогда, никогда я не стану такой, как они! С их неумением контролировать свои поступки, с их растительным существованием, подчиненным только одному: достать водки или "марафета"... Как говаривал Александр Сергеевич: "Не дай мне Бог сойти с ума - уж лучше посох и сума..." Спьяну люди творят такие немыслимые вещи, их подсознание высвобождает такие бездны, что даже думать об этом страшно! Вот я читала... Нет, нет, нет! Лучше даже не вспоминать.
...Вернемся к нашим баранам. Марат вошел в комнату. Любомир сидел на диване с простреленной грудью, рядом валялся пистолет. Успел ли убийца уйти? Возможно, не успел. Тогда он должен был спрятаться на кухне. Он... или она. Пока Марат наклонялся, чтобы рассмотреть пистолет и дырку от пули, убийца за его спиной проскользнул к двери. И в этот момент Марат оглянулся... И успел увидеть. И, может быть, узнать. Да, так вполне могло быть.
Я невидящим взглядом оглядела комнату, заваленную коробками и мешками. Где-то здесь, в аптечке, должен был быть цитрамон. Я точно помню, что покупала с запасом.
Превозмогая слепящую боль в голове, я двинулась на поиски. Руки у меня дрожали, зубы сами собой стискивались. Я не смотрела в зеркало, но знала, что лицо у меня сейчас бледное до синевы. Где же эта аптечка!.. Чертов Любомир, вечно засунет все куда-то так, что потом ни за что не найти!.. А, вот она. Я нетерпеливо рылась во флакончиках и бумажках. Старые рецепты, баночки, мази... Градусник, банки от простуды... Черт, где же цитрамон! Неужели я успела сожрать несколько упаковок? Или он где-то в другом месте?.. Голова болела так, что я уже плохо соображала. Цитрамона не было. Зато была баночка эксцедрина - Любомир принимал от головной боли только его. Хотя у него-то, как раз, голова болела очень редко, так что баночка была почти нетронута. Выкатив на ладонь две розовые длинненькие таблетки, я кинула их в рот просто так, без запивки, с трудом сглотала и потащилась на кухню за водой. Ставя чайник, я уже чувствовала дикую сонливость. Если я усну, чайник выгорит, - напомнила я себе. Начнется пожар, весь дом сгорит, а я даже не проснусь.
Может быть, так было бы лучше всего?..
Пораженная этой странной мыслью, я стряхнула с себя сонливость. Что это я? Если бы мне кто-то сказал, что я до такой степени любила Любомира, что не могу пережить его смерти и готова умереть вместе с ним, я бы очень удивилась. Разумеется, это не было правдой. Да, я любила его, приходится признать. Или привыкла к нему. Но желание умереть - это чересчур!
Может быть, во мне начала действовать материнская программа? Может быть, я превращаюсь в зомби, нацеленную только на одно: смерть, покой, могильный холод?.. Нет уж, извините! Я не желаю действовать по чьей-то программе, когда от меня самой ровным счетом ничего не зависит!
Я выключила чайник, махнув рукой на желание согреться, и пошла в комнату, к своей кровати, на которой было набросано кое-как скомканное белье. Странно, когда я успела положить простыню?.. Не помню. Хочу только одного: спать. Мне нужна будет ясная голова, чтобы разобраться во всем. В чем именно? В смерти Любомира, конечно. Может быть, Марат... если, конечно, он не врет и действительно что-то или кого-то видел. А может, ему померещилось. В любом случае, нужно убедиться. Но не сейчас. Сейчас я лягу и посплю час - полтора. Я уже знаю, что именно столько времени мне требуется после таблеток, чтобы проснуться если не совсем освобожденной от головной боли, то, по крайней мере, почти приведенной в норму.
Когда-то, лет в шестнадцать, я спросила у мамы, почему она не сделала аборт тогда... Она помолчала и ответила, что тот старик, который пытался вернуть ее к жизни травами, сказал ей, что дети, убитые во чреве, все равно рождаются. Только у других людей. И другими людьми. Как правило, страшными людьми. Маньяками. Убийцами. Дебилами. Или, наоборот, жертвами всех самых страшных преступлений. По маминым словам, мысль о том, что ее ребенок может стать жертвой маньяка, была для нее невыносима. Дурацкая логика, вообще-то. Но мама не могла без ужаса слушать новости или читать газеты, где рассказывалось о надругательствах над детьми. Она становилась совсем больной от этого. Позже я прочитала в какой-то умной книжке то ли по психологии, то ли по психиатрии, что этот ее ужас мог быть свидетельством скрытого, подавленного подсознательного стремления к убийству собственных детей. То есть - мама подсознательно хотела убить меня и боялась этого своего желания. Тогда, в подростковом возрасте, я не могла относиться к этому со спокойствием и логикой взрослого человека. Мой здравый смысл находился в зачаточном состоянии, и я чуть не начала бояться собственной матери.
В принципе, в той статье все было логично. Ведь не зря психологи утверждают, что наибольшую ненависть и презрение, допустим, к гомосексуалистам испытывают люди, в которых латентный гомосексуализм заложен природой, но подавляется с помощью морально-этических норм, воспитания, религиозных убеждений и, таким образом, загоняется в подсознание. Это может означать, что при определенных условиях, - например, при отключении сознания в момент сильного опьянения, - природные инстинкты и подавленные стремления могут высвободиться... У нас была соседка - примерная мать и образцовая жена, просто эталон совершенства, пожертвовавшая своей карьерой ради мужниной диссертации и двоих детей, правильная до ханжества, - которая на любой вечеринке с друзьями напивалась с первой же рюмки, раздевалась догола и начинала танцевать на столе и подмигивать окружающим мужикам. А наутро ничего не помнила. Я смотрела на нее с недоверием: как это можно до такой степени напиться, чтобы совсем ничего не помнить?.. Но, скорее всего, так оно и было. Сознание блокировало нежелательные факты, а подсознание в момент опьянения выпускало наружу подавленные инстинкты, чтобы снять груз с психики...
Со всеми этими мыслями я и уснула. А разбудил меня, как уже повелось в последнее время, телефонный звонок.

Хм... ну, дальше так:

Fri, 02 Apr 2004 18:53:39 GMT

Все так же молча девушка посторонилась и впустила меня в мою бывшую квартиру.
Я огляделась по сторонам, не в силах удержать любопытства. Похоже было, что у Лены совсем нет вещей - в большой комнате стояло только наше старое гарбичное кресло, которое мы поленились вытаскивать, в кухне - новенький, только что из магазина, складной кухонный стол из самых дешевых и обшарпанный стул, явно подобранный на улице. Что там было в спальне, я не видела - дверь туда была закрыта. Но, предполагаю, там лежал надувной матрац, который я купила года два назад и оставила во встроенном шкафу, потому что надувать его каждый раз приходилось на газ-стэйшен на углу: у меня не было специальной помпы. Наверное, Лена нашла его. А может быть, и нет.
Лена, если это была она, - а похоже, что это была именно она, - провела меня в кухню и встала у плиты, выжидательно глядя мне в лицо. Причем, смотрела она как-то странно: не в глаза, а выше, над переносицей, от этого мне почему-то стало неуютно.
Сделав беспечное лицо и мысленно поежившись, я присела на стул у стола и улыбнулась. Лена не ответила на мою улыбку и продолжала молчать. Это молчание затягивалось, оно висело в воздухе, сгущая и без того неловкую атмосферу, а я никак не могла придумать, что бы такое сказать. Не про погоду же?.. Хорошо бы я выглядела! "Сегодня отличная погода, не правда ли?.. Это не вы, случайно, убили моего друга?" Чудесный разговор!
Девушка с прозрачными глазами держала паузу так, точно была выпускницей театрального училища имени Сары Бернар. Наконец, когда я уже готова была взорваться, она спросила тусклым, бесцветным голосом:
- Чего вы хотите?
- Я?.. - услышав ее голос, я почему-то совсем растерялась. - Я ничего не хочу. Я думала, вы что-то хотите мне сказать.
- Мне нечего говорить, - она посмотрела в окно, и, не отрывая взгляда от крыши соседнего билдинга, спросила: - Это с вами он жил все последнее время?
Я нащупала в кармане сигареты и огляделась в поисках пепельницы. Пепельниц нигде не было видно.
Лена мельком посмотрела на меня, заметила пачку, которую я вертела в руках, и ее губы чуть-чуть, саму малость, скривились в презрительной гримаске. Эта гримаска меня так разозлила, что я сразу забыла о всякой неловкости. Как меня тошнит от этих провинциальных целомудренных телок, которые не пьют, не курят и ханжески отворачиваются, когда на экране герой целует героиню!.. Между прочим, в Америке это распространено еще больше, чем в России: их борцы за здоровый образ жизни, которые бегают в резиновых штанишках по задымленному Манхэттену, тоже делают козью морду в сторону курильщиков - дескать, курение омерзительно и преступно. А в России деревенские барышни аккуратно записывали в разрисованных сердечками тетрадках пошлые сентенции типа: "Целовать курящую женщину - все равно, что облизывать пепельницу"...
- Да, - сказала я и улыбнулась как можно циничней. - Да, я курю, пью и трахаюсь, и Любомиру это нравилось. Он никогда не жаловал девственниц.
Лена слегка покраснела и, наконец, взглянула мне в глаза. Какое-то мгновение мне казалось, что она скажет: "Я не девственница!" Но она ничего не сказала, только пожала плечами и отвернулась.
Поняв, что сейчас снова последует длительная пауза, я нетерпеливо сказала:
- Как я понимаю, курить у вас нельзя.
- Почему? - равнодушно ответила она, не оборачиваясь. - Курите.
- А пепельницы у вас не найдется? Помнится, я оставляла тут штуки три, посмотрите под мойкой.
Наверняка ведь она все не выбросила - оставила хотя бы одну для Любомира, в надежде, что он будет приходить к ней в гости!
И действительно, пепельница нашлась - Лена открыла дверцу нижнего шкафчика и достала серую пластмассовую, которую мы с Любомиром когда-то стащили в пиццерии.
Я закурила и стала ждать, что она еще мне скажет.
Когда от сигареты осталась ровно половина, Лена отвернулась от окна, прошлась по кухне - два шага туда, два обратно, - и, резко остановившись передо мной, спросила:
- Вы знаете, почему он застрелился?
Вот те на!.. Мне стало очень жалко Андрея. Я думаю, девочка нафантазировала себе замечательную романтическую историю: ее возлюбленный Любомир не смог жить без ее прекрасных глаз, но по каким-то причинам не имел возможности прервать старую связь (со мной, конечно) - и, в итоге, пустил себе пулю в лоб, как Владимир Владимирович Маяковский. Любомир, кстати, внешне немного напоминал прославленного поэта. Но уж Лена-то на роль Лили Брик никак не годилась! Хотя, возможно, она представляла себя как раз Вероникой Витольдовной Полонской.
В принципе, мне было на это наплевать. Я посмотрела прямо в прозрачные глаза этой дуры и твердо сказала:
- Он не застрелился. Его убили.
Она не шелохнулась. Даже бровью не повела. Только прозрачные глаза впились в мои зрачки напряженно и страстно и уже не отпускали моего взгляда.
- Кто убил? - спросила она ровным голосом. - Вы?
Я рассмеялась. Мой смех мне самой показался сухим и неприятным. Собственно, во всем этом не было ничего смешного. И сердце у меня почему-то сжалось.
- Конечно, я, - сказала я как можно более язвительно. - Мне же делать больше нечего было, как только бегать за ним с пистолетом! Зачем бы мне его убивать, скажите на милость?
Она нетерпеливо дернула плечом.
- Не знаю. Из ревности?
Я совсем зашлась от смеха.
- Из ревности?.. Я?.. Любомира?.. Да что вы, Леночка...
- Я вам не Леночка, - отрезала она. - Что, ревновать было ниже вашего достоинства?
Я потушила сигарету в пепельнице.
- Лена, я не собираюсь перед вами отчитываться. Но могу сказать, что вы совершенно не знаете наших отношений с Любомиром. Мы слишком долго были вместе и слишком хорошо друг к другу относились. Мы понимали друг друга, Лена. И, поверьте, ревновать его я перестала давным-давно. Мне просто незачем было его ревновать - да, он менял женщин, он, бывало, имел одновременно до пяти краткосрочных любовниц, но при этом оставался со мной, понимаете? Мы были хорошими друзьями.
- Я этого не понимаю, - сообщила она тусклым голосом.
Думаю, из всего, сказанного мною, она уловила только жестокую фразу о пяти любовницах одновременно и сейчас прикладывала ее к себе, мучительно стараясь не заплакать. Впрочем, может быть, я ошибаюсь. Эта Лена была очень непроста.
Она опять подошла к окну, бесцельно постояла возле, глядя на улицу, потом обернулась ко мне и сказала тихо:
- Значит, он вам не сказал, что я беременна.
Я впилась глазами в ее бледное лицо. Странное дело - мне показалось, что я откуда-то знаю о ее беременности. Может быть, правду говорят, что женщины определяют такие вещи сразу, интуитивно?.. Так вот почему она так скривилась на мою сигарету - у нее, должно быть, токсикоз. Мне стало ее жаль.
- Возвращались бы вы к Андрею, - сказала я устало. - Он вас любит и ждет, пылинки будет с вас сдувать... Вы хотите оставить ребенка?
Она опять посмотрела на меня так, что мне стало не по себе. У нее был особенный взгляд - взгляд, полный какого-то скрытого превосходства. Так смотрят люди, за спиной которых - поколения аристократических предков, им трудно в мире плебеев, и единственной их защитой является никогда не изменяющее им чувство собственного достоинства.
Она не стала отвечать на мой вопрос, впрочем, я уже не нуждалась в ответе - и без того мне было ясно, что ребенка она сохранит. И к Андрею, разумеется, не вернется.
Любая другая на ее месте попыталась бы втюхать оставленному любовнику сказочку о том, что это его ребенок. Или хотя бы повинилась бы, поплакала... Насколько я поняла Андрея, он принял бы ее обратно даже с целой кучей неизвестно от кого нагулянных детей. Но я знала, видела, что Лена этого не сделает даже под страхом голодной смерти.
Мне больше нечего было искать в этой квартире - моей бывшей квартире, где жила теперь любовница Любомира, носящая под сердцем его ребенка... Надо же! Я так и выразилась мысленно, в таком вот высоком стиле: "Носящая под сердцем". Определенно, мне вредно было общаться с этой беременной девушкой.
- До свидания, - сказала я, вставая.
Мне хотелось спросить ее, есть ли у нее работа, деньги. Чем она собирается платить за квартиру, чем кормить ребенка, когда он родится. Хотелось посоветовать обратиться в специальные службы - ей окажут помощь, оформят "восьмую программу" как матери-одиночке, сделают страховку Медикейд, чтобы она могла ходить к врачу и потом бесплатно родить в госпитале Кони-Айленд... Но я чувствовала, что Лена не примет от меня никаких советов.
Скотина Любомир!.. Это же надо было быть такой скотиной! Кто бы его ни застрелил, этот человек сделал доброе дело.
Я с ужасом остановила себя. Такие мысли о Любомире в то время, как он умер, в то время, как он лежит в морге... Определенно, со мной что-то не то.
Лена проводила меня до дверей, бесцветным голосом сказала "до свиданья" и захлопнула дверь сразу же, как я вышла на лестничную площадку.
А ведь она может наложить на себя руки! Запросто, между прочим. Такая на все способна. В задумчивости я позвонила в дверь Людмиле. Если Людка еще не уехала на работу, надо сказать ей, чтобы посматривала за соседкой. Помогла бы ей, что ли... У меня, правда, не было уверенности, что Лена не обойдется с нею так же, как со мной, но - вдруг?.. Только надо сказать Людке, чтобы не смела заикаться о Любомире и о своих с ним отношениях.
Людмила открыла мне дверь. Ну, конечно! Она же, бедненькая, боится выходить одна на улицу! Ей же требуется сопровождающий - она лучше на работу опоздает, но дождется меня, смелую, сильную, супер-герл.
- Заходи скорее, - сказала Людмила. В голосе у нее слышались истерические нотки.
Я думала, она сейчас начнет меня упрекать, что я задержалась у Лены и что из-за меня она опаздывает и будет иметь втык от менеджера Володьки, но Людмила, кажется, вообще забыла о том, что ей нужно на работу.
- Мне Маратик звонил! - выпалила она, хватая меня за руку. Ее глаза лихорадочно блестели. - Он приедет сегодня вечером ко мне. Очень торопился. Сказал, чтобы я никуда не выходила и никого к себе не пускала. Он видел убийцу!!!

Mon, 22 Mar 2004 22:13:16 GMT

Да, такое везение может быть только у меня. Надо же было столкнуться с Тересой прямо в подъезде! Лица на ней не было - это понятно. Она больше, чем всегда, была похожа на мадонну: глаза, и без того огромные, из-за темных кругов выглядели совсем уже запредельными, лицо осунулось, губы страдальчески сложены, на голове - черный платок. Когда-то, в молодости, жена супера, должно быть, сводила с ума всю округу у себя в Испании, или где они там жили - в Португалии?.. В Мексике?..
- Здравствуйте, донна Тереса, - сказала я сдержанно, но она, конечно, увидела в моих глазах жалость - мне и в самом деле было нестерпимо жаль и ее, и бедного, безобидного дона Луиса.
Ее глаза мгновенно наполнились слезами, и она схватила меня за руку своей сухой горячей лапкой.
- Какой несчастий, - сказала она сдавленным от слез голосом. - Мисс Анна, какой несчастий! Как мы будем быть теперь? Луис умирать, вы знаете?
- Мне очень жаль, донна Тереса, - сказала я тихо, осторожно пытаясь высвободить свой рукав из ее цепких пальцев. - Дон Луис был очень хороший человек...
- Хороший человек! - ее глаза сверкнули. - Это все потому, что он был хороший человек! Этой старой мисс нельзя было... Лендлорд говорил - нельзя кошек!
Я с трудом понимала, о чем она говорит. При чем тут кошки? К несчастью, Тереса очень плохо говорила по-английски. Я даже подумала, что она стала заговариваться от горя.
Из суперовой квартиры появился старший сын Луиса, Орландо - тот самый, у которого, если верить покойному суперу, Любомир увел девушку. Высокий молчаливый парень подошел к матери, осторожно оторвал ее от меня и начал подталкивать к дверям.
- Не трогай меня, Орландо! - закричала Тереса. - Я не хочу туда идти! Там... пусто! Все потому, что старая мисс хотела доставать свой кот!
- Мать говорит, что отец полез на крышу за котенком мисс Гульден, - сумрачно пояснил Орландо. Я впервые за все время своей жизни в этом доме услышала его голос и удивилась его звучности. Орландо вообще был хорош - вылитый Бандерас.
- За котенком? - переспросила я. - Его мисс Гульден позвала?
Мисс Гульден была пожилая леди, из тех американок, которые до ста лет доживают в одиночестве, - непонятно, был ли у них когда-нибудь муж, любовник, дети, - они существуют, божьи одуванчики, ходят с такими специальными приспособлениями, вроде детских ходунков, но всегда аккуратно одеты, седенькие куафюры безукоризненны, желтые от никотина и старости пальчики наманикюрены... Она жила этажом выше нас, и у нее действительно, кажется, были кошки. Что-то такое я слышала от Луиса про недовольство лендлорда, который терпел в доме животных только потому, что мисс Гульден жила здесь уже тридцать или сорок лет.
- Ее котенок кричал на крыше, - глядя в пол, пояснил Орландо. - Если бы я был дома, я бы достал его сам. Отец пошел его снимать и как-то сорвался. Я не могу понять, почему. Там нет ничего опасного, на крыше. Может быть, котенок залез на карниз? Но тогда отец не стал бы рисковать. У него был лишний вес, вы знаете.
Для Орландо, которого я считала немым, это была невероятно длинная речь. Может быть, он оправдывался?.. Вдруг он сам и сбросил отца с крыши?.. Нет, это уже очевидная глупость.
- Мне очень жаль, - повторила я тупо.
Орландо кивнул и увел рыдающую Тересу в квартиру. А я стала подниматься по лестнице.
На полдороге меня настигли легкие шаги, я машинально посторонилась и пропустила мимо себя молодую девушку - кажется, я и вчера ее встретила на лестнице. Девушка, не глядя на меня, взлетела на площадку и, достав ключ, отперла дверь моей квартиры - ну, точно, именно туда она и поселилась после моего отъезда, вот почему я ее никогда раньше здесь не встречала. Девушка скрылась за дверью, дверь захлопнулась, а я стала звонить к Людмиле.
- Иду, иду!.. - Людкины домашние шлепанцы на каблуках простучали по коридору, дверь открылась. Людмила всегда ходила дома в вызывающих халатиках - они ей были то коротки, то узки, и в бархатных, отделанных то ли мехом, то ли пухом, башмачках на высоком каблуке. Она открыла дверь, с невнятным радостным восклицанием пропустила меня в прихожую и понеслась впереди по направлению к кухне.
На голове у нее, как обычно, была копна. Не знаю, как кто, а я бы поостереглась садиться в ресторане за столик к официантке, у которой вместо головы метелка. Официантки должны быть аккуратно причесаны, иначе у вас в супе будут плавать волосы... фу.
Я не знаю, почему при виде Людки у меня в голове всегда начинали роиться всякие противные мысли. Какая-то классовая неприязнь, честное слово!
- Луис полез за котенком, - сообщила я, усаживаясь за стол, на котором уже стояли красивые кофейные чашки - Людмила постаралась умаслить меня за то, что я согласилась приехать. Она как раз разливала кофе, и ее рука чуть заметно дрогнула, пролив несколько капель на белый пластик стола.
- За котенком? - переспросила она тоненьким голоском. - Значит, это все-таки был несчастный случай?
Ее полное тело, затянутое по случаю сборов на работу в узкую кожаную юбку и облегающую кофточку с люрексом, как-то расслабилось, Людмила опустилась на табуретку и неуверенно улыбнулась.
- Значит, я зря боялась, да?.. Его никто не убивал? Котенок же не мог его столкнуть с крыши?.. А?.. Ань, что ты молчишь-то?
- А что говорить? Подтвердить, что котенок не мог? Ну, не мог. И мисс Гульден не могла.
- Мисс Гульден? - спросила Людка растерянно. - Какая еще мисс Гульден?
Я вздохнула. Всегда поражалась Людкиной способности пропускать мимо ушей все, что ее не касалось впрямую. Она и мое имя запомнила, я уверена, только в связи с Любомиром. А уж какую-то там соседку с верхнего этажа и вообще видеть в упор была не обязана.
- Мисс Гульден - это старушка из квартиры С4. У нее котенок залез на крышу и там орал. Она попросила Луиса его снять. Он полез - и... Вот.
- Значит, это был несчастный случай, - закончила Людмила нетерпеливо. - Да?
- Да, - согласилась я. - Если предположить, что котенок залез на крышу самостоятельно, а не кто-то его туда загнал.
Людмилино лицо вытянулось.
- Ну, ты уж совсем... Кто бы стал загонять котенка на крышу? - спросила она неуверенно.
- А вот смотри, - пояснила я терпеливо. - Предположим, ты убила Любомира...
- Я его не убивала!..
- Я говорю - предположим. И дон Луис тебя видел. Ты об этом узнаешь. Что делать? Надо устроить ему несчастный случай. Так?
Людка кивнула с приоткрытым ртом. Она была похожа на школьницу, не выучившую параграф по физике и заворожено слушающую объяснения учителя.
- Ты хочешь заманить его на крышу и столкнуть. Но ты знаешь, что дон Луис с тобой на крышу не пойдет.
- Почему?..
- О, господи! Потому, что ты - убийца, и ему это известно. С какой стати ему шляться по крышам с убийцей? Ему что - жить надоело?
- Ага, поняла, - Людка торопливо кивнула. - И что делать?
- Ты знаешь, что старуха с четвертого этажа жить не может без своих кисок...
- Да не знаю я этого! - энергично запротестовала Людмила, и я ее чуть не стукнула кофейной чашкой по голове. Ну, надо же быть такой тупой!.. Как она школу-то закончила, интересно?..
- Мы. Предполагаем. Что. Ты. Убийца, - сказала я, четко отделяя слова одно от другого. - Мы. Предполагаем. Что. У тебя. Есть. Мозги! Поэтому ты знаешь, что старуха обожает кисок и решаешь выманить Луиса на крышу при помощи нехитрого приема: затаскиваешь на крышу котенка и прячешься. Котенок орет. Час орет. Два. Старушка с ума сходит от беспокойства и вызывает супера, чтобы он спас ее любимца. Потому что она старая, из нее песок сыплется, и сама влезть на крышу она не может. Поняла?
Людмила медленно кивнула, не сводя с меня глаз, и попыталась сделать глоток из своей пустой чашки.
- Дальше все просто. Ты сидишь себе на крыше и ждешь, супер влезает туда и начинает звать котенка, которого ты, допустим, привязала где-нибудь у карниза...
- Нет, это просто зверство какое-то! - возмутилась Людка.
Тоже мне, защитница животных выискалась! Гринпис в кожаной юбке!
- Ага, - поддакнула я. - Ужасное зверство. Сначала кошек мучают, а потом...
- Потом супера с крыши сталкивают! - выпалила гордая своей сообразительностью Людмила.
- Вот именно. Поняла теперь?
- Поняла.
Людмила уставилась в потолок, потом перевела глаза на меня и спросила:
- И кто это был?
- Кто?
- Ну, кто котенка заманил на крышу?
Я пожала плечами и вздохнула.
- А вот этого я не знаю. Если бы знала, то знала бы, и кто Любомира убил, и кто Луиса столкнул.
Людмила покусала свои пухлые губы и вытянула у меня из пачки сигарету.
- Ты думаешь, это твой маньяк? - спросила она неожиданно.
Я тоже закурила и выпустила дым в потолок.
- Я не знаю. Может, маньяк. Может быть, ты.
- Не я!..
- Или твой Маратик. А может, никто никуда котят не заманивал, супер сам упал, а Любомир действительно застрелился. Ты на работу идешь?
- Иду, иду, - заторопилась Людмила. - Слушай...
- Погоди, - перебила я ее. - Ты не знаешь, что это за девушка поселилась в моей бывшей квартире?
Людка неопределенно пожала плечами.
- Откуда я знаю?.. Кто-то поселился. Так, мышка какая-то. Ты ведь про эту блондинку говоришь? Я думала, она к кому-то в гости ходит. И месяц назад я ее видела. Или больше. А может, меньше. Может, недели три назад.
Я уже начинала двигаться к двери, но тут остановилась на полдороге.
- Как месяц?.. Месяц назад я еще тут жила.
- Ну, да, - пояснила Людка, глядя в зеркальце и доставая помаду. - Я потому и думала, что она в гости... Потом смотрю - надо же... поселилась... Я ее с Любомиром видела.
В моей голове что-то повернулось.
- С Любомиром? Когда? Месяц назад или на днях? Вспоминай скорее!
Людмила похлопала густо накрашенными ресницами.
- Нет... не на днях. Месяц назад... или позже. А может, и раньше... Ты куда?
Я, не дослушав, выбежала на лестничную площадку и секунду спустя уже звонила в дверь своей бывшей квартиры, стараясь не глядеть на дверь напротив, заклеенную казенными полосками ярко-желтой ленты.
Блондинка открыла. Она стояла в дверях и смотрела на меня. Пепельные волосы, большие прозрачные глаза в черных ресницах. Никакой косметики - видимо, поэтому она выглядела моложе своих лет. Но вблизи было понятно, что ей не семнадцать и даже не двадцать. Глаза у нее были настолько светлыми, особенно при черных бровях и ресницах, что это казалось странным. Она молча смотрела на меня, держась за ручку двери.
- Здравствуйте, Лена, - сказала я. - Что же вы скрываетесь от Андрея? Он вас ищет.

Fri, 19 Mar 2004 00:26:26 GMT

На следующее утро меня разбудил телефонный звонок. Тяжелые веки не желали подниматься, я плотнее закуталась в плед, ожидая, что трубку возьмет Любомир - он всегда не выдерживал первым. Потом в голове у меня что-то щелкнуло, и я села на кровати, сна - ни в одном глазу.
Любомира не было в живых, а номер телефона, который, как видно, только что подключили к линии, я давала вчера Людмиле.
Вскочив, я начала искать аппарат. После переезда у меня еще не было времени расставить все по местам, а телефонную розетку в первый день нашего приезда нашел Любомир и сразу же подцепил наш видавший виды телефон к молчавшей тогда еще линии... Вот только где была эта розетка?..
Яростная трель доносилась откуда-то из вещевых завалов в гостиной. Кажется, вон там, у окна. Я с трудом перелезла через перевернутое кресло с наваленным на него постельным бельем и обнаружила искомое в углу у батареи.
- Алло? - голос у меня со сна был хриплый и недовольный.
- Аня? Аня, это ты? - звонила Людмила, и в ее голосе отчетливо слышалась паника.
- Я, а то кто же. Что случилось?
- Ой, Ань... Ой, Ань!.. - заныла Людка. - У нас тут такие дела! Такие дела!
- Да что случилось-то? Тебя полиция заподозрила в убийстве? - я понимала, что веду себя грубо с несчастной Людкой, но заноза, застрявшая в сердце в тот момент, когда я вспомнила, что Любомир больше не возьмет трубку, так свербела и ныла, что мне было не до нежностей.
- Да нет... Супер...
- Что - супер? Супер тебя заподозрил? Ты с ним разговаривала?
- Да нет, Ань! Ты меня не слушаешь! Супер с крыши упал! Насмерть... Говорят - несчастный случай. А я бою-у-усь!..
У меня подогнулись коленки, пришлось присесть, не глядя, на какой-то ящик.
- Как это - с крыши упал? - спросила я шепотом. - Ты что говоришь?.. С шестого этажа? Что его туда понесло?.. Сам упал?
- Откуда я знаю?! - Людка взвизгнула от возмущения. - Меня же там не было! Может, он пьяный был?
За все годы, что я жила на Кингс-Хайвей, я ни разу не видела дона Луиса пьяным. Даже просто выпившим - ни разу. От него никогда не пахло спиртным. По-моему, он и пива не пил.
- Ты из дома звонишь? - спросила я после паузы, заполненной Людкиными невнятными жалобами.
- Из дома... На работу собираюсь. Мне сегодня к трем... И боюсь!
- Чего ты боишься?
- Боюсь там проходить! Он прямо на тротуар упал! Там, наверное, кровь...
- О, господи...
Ну, что ты будешь делать с такой дурой, как Людка? Хотя, с другой стороны, наверное, дурой быть хорошо. Я вот боялась совсем другого...
Кому я вчера говорила про дона Луиса? Или - посмотрим с другой стороны - кто мог слышать, когда дон Луис намекнул мне о своих подозрениях? Или - с кем, кроме меня, он сам мог этими подозрениями поделиться?..
Я говорила двоим: Людмиле и "маньяку". Маньяка, кстати, звали Андрей.
Когда мы разговаривали с Луисом у лифта, в холле никого не было. Но там такая акустика, что каждое слово прекрасно можно расслышать с лестницы. Впрочем, Луис говорил тихо.
Людке про Луиса я сказала у нее в квартире... нет, стоп! Не в квартире, а на лестничной площадке перед дверью в квартиру! Опять же, акустика... И я не шептала...
Я поморщилась, поняв, что всеми силами стараюсь думать о "маньяке" в последнюю очередь. Как ни странно, мне совсем не хотелось вспоминать, что ему-то я сказала о супере открытым текстом. Да, так и сказала: "Дон Луис что-то видел". Он еще переспросил: "Дон Луис?" И я сказала: "Наш супер". Это же просто лежит на поверхности!
Такому здоровому парню, как Андрей, ничего не стоило столкнуть невысокого, безобидного пожилого толстячка-супера с крыши. Пришел, позвонил, спросил супера. Заманил на крышу - дескать, что-нибудь там увидел... Что? Да мало ли!.. И столкнул.
Зачем?
Да очень просто: "кто барыню убил, тот и деньги спер". Классика. Убил Любомира в припадке ревности, не заметил, что его видел Луис, например, выходящим из квартиры или входящим в нее... А я, идиотка, просветила: дескать, супер что-то видел. Ну, и - вот. Выводы делайте сами.
А может быть, все-таки Людка?.. Скинуть с крыши может и ребенок - если выбрать подходящий момент. А Людмила барышня габаритная. Кто мне поручится, что она не изображает полную дуру, а сама умная, хитрая и коварная? Я хоть раз с нею по душам разговаривала? Нет. Меня всегда коробило ее фрикативное "г" и манера устраивать на голове воронье гнездо посредством взбивания и без того пышных локонов. Ну, и, что греха таить, раздражали ее вызывающие наряды, не скрывающие прелестей - а прелести у Людки достойны внимания, это приходится признать. В общем, я просто ревновала, вот и все. И Людмила ревновала. Ко мне. И ко всем многочисленным пассиям, наличия которых Любомир никогда не склонен был скрывать. А тут, если ей верить, в ту ночь он ее оскорбил. Ну, и застрелила. Состояние аффекта. Выбегает из квартиры с квадратными глазами - а навстречу супер. Она его в этом самом аффекте не заметила, и вдруг я говорю, что дон Луис что-то видел... Она паникует, придумывает какой-то предлог, ведет его на крышу...
Стоп. Дон Луис был совсем не дурак. Если он кого-то видел, он никогда не пошел бы с предполагаемым убийцей на крышу. Ему что - жить надоело? Не надоело.
Так что на крышу его привел кто-то другой. Сообщник? Эта самая Ленка, о которой говорил Андрей? Раскаялась и решила спасти покинутого любовника, ради нее совершившего убийство?..
Я машинально встала и начала пробираться в прихожую, где оставила свою куртку. Людкин голос в трубке что-то говорил, я не слушала, пока она не гаркнула мне прямо в ухо:
- Ань!!! Ты там уснула? Или тебя тоже убили?..
- Нет, - откликнулась я. - Пока нет. Сигареты ищу.
- Ты меня совсем не слушаешь! - Людка всхлипнула. - Приезжай, а?..
- Ты что, Марату позвонить не можешь? - спросила я, отыскав, наконец, сигареты и закуривая. - Приедет, подкатит прямо к подъезду, выскочишь, не глядя по сторонам, прыг в машину - и уехала. А к утру, когда ты из своего ресторана вернешься, уже все затопчут, если что и было - и кровь, и мозги на асфальте...
Людка помолчала, потом протянула едва ли не с восхищением:
- Ну, ты, Анька бесчувственная!.. Как только Любомир с тобой жил!
- А ему нравились бесчувственные, - сказала я горько и стала искать глазами пепельницу. Не нашла, с остервенением затушила окурок прямо об пол. И не испытала никаких угрызений совести.
Людка дышала в трубку, потом опять заныла:
- Ну, Ань... Ну, что тебе стоит... Марата я найти не могу... Не отвечает ни домашний, ни селлюляр... А такси мне сегодня не афордать - у меня денег нет, вообще ни копейки, я в пятницу туфли итальянские купила на Брайтоне...
- И ты что же - хочешь, чтобы я тебе на такси одолжила? Или до метро проводила?
- Ну... - Людка на мгновение замялась. - Лучше бы на такси. Я теперь и в метро боюсь ездить. И вообще из дома боюсь выходить. У меня на нервной почве эта... агорафобия развилась, наверное.
Несмотря на драматичность момента, я усмехнулась.
- Ну, ты даешь... никак, книжки читать начала? Откуда тебе про агорафобию известно?
- А я фильм смотрела, по видику. "Копикэт" называется. Там у одной была агорафобия, так она вообще на улицу не выходила... Если бы Марат не потерялся, я бы тебя никогда ни о чем не попросила, Ань. Ну, так сложилось...
- Кстати, куда он девался, твой Марат? - спросила я рассеянно, заваривая себе кофе. - Вроде бы, каждый день у тебя ошивался. "Чуть свет - уж на ногах, и я у ваших ног..."
- Сама поражаюсь, - Людка тяжело вздохнула. - Когда он не нужен - обязательно нарисуется, как тогда ночью... - Она вдруг замолчала.
Я замерла с джезвой в руках.
- Так он что - приезжал той ночью? И застал тебя с Любомиром?
- Да нет, - проблеяла Людка. - Ты не так поняла... Он не застал... Он уже потом приехал... Когда я уже у себя была...
- И ты, в растрепанных-то чувствах, кинулась ему на грудь и, рыдая, во всем призналась? Еще и рассказала, небось, как этот гад тебя унизил?
- Ну, ты что, Ань! - излишне горячо воскликнула Людмила. - Я ему ничего!.. Ни слова!.. Только так, в самых общих чертах... чтобы он отвязался, а то он все - что ты плачешь, да что ты плачешь...
- А "в самых общих чертах" - это как? - медленно произнесла я, доставая из пачки еще одну сигарету. Список подозреваемых рос на глазах.
- Ну... я сказала ему, что меня один гад обидел... И все! Даже имени не назвала!
- Ага. А он - полный идиот, и ни разу не догадывался, кто тебя мог обидеть в два часа ночи... когда ты Любомиру в его присутствии глазки строила.
Людмила действительно всегда начинала стрелять глазами, встречая Любомира на лестничной площадке, и присутствие верного Марата ее ничуть не останавливало.
На том конце провода раздался очередной вздох.
- Ну, может, он и догадался... Но ведь, Ань, Марат не такой человек! Он безобидный! Он бы никогда!..
- Тогда где он, твой безобидный?.. Я тебе вот что скажу, дорогая: твой Марат, возможно, не собирался никого убивать, хотел только пугануть, как это у них, у бизнесменов, принято, а выстрелил нечаянно... Ну, и теперь скрывается, естественно.
- А супер? - напомнила Людмила робко.
- А ты ему про супера не говорила?
- Нет, не говорила. Я его вообще после той ночи не видела. Он ушел, дверью хлопнул... Сказал что-то типа: я разберусь... Или что-то такое. Заходил он к Любомиру или нет, я не слышала, честно: я ревела, ты же знаешь...
- И выстрела ты не слышала в ту ночь?
- Я же тебе уже говорила!.. Ань, ну, приезжай, плиз-плиииз! Я теперь еще больше боюсь...
Я стояла посреди кухни с джезвой в руке и раздумывала. Если Марат не знал про супера... Но почему - не знал? Он мог приехать к Людке, чтобы проверить, слышала она что-нибудь или нет. Поднимается в лифте - а тут я. Он, предположим, завернул за угол лестницы, к мусоропроводу. Или остался в лифте, приоткрыв дверь. И все слышал. Могло такое случиться? Очень даже могло. Видела я его машину вчера? Нет, не видела. Но это ни о чем не говорит - паркинг найти очень трудно, он мог запарковаться за два-три блока от дома и дойти пешком. Даже наверняка он бы так и сделал, если бы не хотел, чтобы его видели!..
- Ладно, - сказала я решительно. - Я сейчас приеду.

Вот! Спасибо Маше!

Mon, 15 Mar 2004 19:10:33 GMT

Людмила ждала меня на площадке. Глаза у нее были квадратные.
- Ну, что? - спросила она жадно. - Кто это? Маньяк? Что он сказал?
- Маньяк, маньяк, - ответила я, прислоняясь к стене. - Сказал, что хочет меня зверски изнасиловать... Слушай, знаешь что? Луис что-то видел.
- К-какой Луис? - Людка даже заикаться начала от волнения. Я вспомнила, что она никогда не интересовалась именем супера. Действительно, зачем оно ей? Если кран починить или квартплату забрать - так, я думаю, она и в лицо-то не помнила того, кто все это делает. Обслуживающий персонал.
- Луис - это супер, - сказала я. - Любомир у его сына девицу отбил, оказывается. Слушай, дай мне еще кофе, а то я до дому не доеду...
Людмила посторонилась, пропуская меня в квартиру, и нервно хихикнула:
- Ну, Любомир!.. Надо же!.. Наш пострел везде поспел. А красивая девица-то?
- Понятия не имею, - я прошла в кухню и села за стол. Каждая нога у меня весила килограммов сто, а в позвоночнике засела противная ноющая боль. - Наверное, красивая. Испанка... Или там мексиканка... Они обычно довольно красивые.
- Ну, не скажи! - Людмила поставила кофе на плиту. - Мексиканки у нас в соседнем овощном работают - маленькие, квадратненькие, коротконогие... Морды круглые, плоские, головы здоровенные...
- Так это смотря какие мексиканки, - мне совершенно не хотелось спорить с Людмилой, из головы не шел "маньяк" и горячий шепот супера. - Есть разные. Некоторые даже блондинки. Вроде тебя.
- Ну, ты скажешь!.. - Людка заметно обиделась.
Кофе поднялся коричневой шапкой, она сняла его с плиты и отставила в сторонку. Выключила газ и уселась напротив меня за стол, потянувшись к моей пачке с сигаретами. Там уже оставалось штуки три, не больше, и я сунула руку в карман, пытаясь понять, сколько у меня денег и хватит ли на пачку сигарет в гросери у метро. В кармане была какая-то мелочь и пара бумажек. Я достала их на свет божий - отлично, одна из них оказалась слежавшейся пятеркой: я не надевала куртку с прошлой весны, и пятерка благополучно завалялась там на мое счастье. С тех пор, как в Нью-Йорке повысили цены на сигареты, Любомир стал периодически ныть, что хорошо бы бросить курить. Но не бросал. И теперь уже не бросит...
Фу, дурь какая лезет в голову! Любомир лежит где-то, в этом их американском железном ящике - я сто раз видела такие по телевизору, американцы любят показывать в своих фильмах морги, для пущего страху, наверное... Он там лежит, холодный, голый, мертвый, а я все думаю о нем, как о живом, курение какое-то вспоминаю...
Я ждала, что слезы навернутся на глаза при мысли о Любомире, но слез почему-то не было. Если бы я смогла заплакать, может быть, ледяная глыба внутри и стержень боли в позвоночнике как-нибудь да рассосались бы. Но плакать я не могла. И, наверное, уже никогда не смогу. Вместе с этим дураком, разгильдяем и бабником умерло что-то важное во мне. А я и не знала, что он мне так дорог...
Людмила что-то говорила, чертя в воздухе сигаретой, периодически размазывала по щекам слезы, а я смотрела на нее и ощущала себя рыбой в аквариуме: все вижу, но ничего не слышу, как из-под воды или из-за стекла. Наконец, она встала и налила себе и мне кофе.
Взяв в руки чашку, я поняла, что не смогу сделать ни глотка. И встать не смогу. И вообще больше вряд ли смогу двигаться. Все тело отяжелело, хотелось расслабиться и даже не лечь - просто упасть с табуретки на пол и больше не шевелиться.
Но я взяла себя в руки вместе с этой злополучной чашкой, решительно отхлебнула кофе, с трудом проглотила, потом сделала еще один глоток, и дальше дело пошло лучше. Горячая жидкость слегка согрела меня изнутри, руки перестали дрожать, и я поняла, что уже смогу, наверное, не только встать из-за стола, но и добраться до метро, и дойти от метро до дома.
- Ты хоть адрес оставь, - донесся до меня Людкин озабоченный голос. - Мало ли что... Телефон-то тебе еще не включили?
- Завтра должны, - ответила я. - Запиши: 892-3302. И адрес... на всякий случай. 1220 Десмонд-корт. Звони, если что. Спасибо за кофе.
Я поднялась, на секунду все-таки усомнившись в том, что не упаду, и пошла к дверям. Людка следовала за мной по пятам. Она опять всхлипывала.
- Пока, - сказала я, не глядя на нее. - Не плачь.
- Пока-а-а... - прорыдала она, стоя в дверях. - Ань... ты на меня не злишься, а? Ну, что я... с Любомиром? Не злишься?..
- Совсем сдурела, - ответила я и начала спускаться по лестнице - ждать лифта не было сил, и не хотелось опять видеть выцарапанные Любомиром буквы на стенке тесной движущейся коробки.
Лестница в нашем билдинге стараниями супера содержалась в чистоте и порядке, спускаться по ней было не страшно и не муторно даже ночью. Жильцы первых трех этажей пользовались ею довольно часто, пренебрегая лифтом ради моциона. Вот и сейчас навстречу мне поднималась молоденькая девушка, с виду - русская. Что-то я ее здесь раньше не видела, - подумала я равнодушно. - Наверное, заселилась только что. Может, даже в мою квартиру...
Девушка прошла мимо, не взглянув на меня. У нее были светлые волосы, стройная фигурка - эх, Любомира нет!.. И уже не будет.
На улице я сразу замерзла. Зря сидела у Людмилы, не снимая куртки. Хотя какое это имеет значение... Я шла и думала, что теперь для меня, наверное, ничто никогда больше не будет иметь значения. Мир как-то поблек.
Я остановилась у автомата и позвонила своему последнему воздыхателю - мы с ним расстались около месяца назад, но мне почему-то вдруг захотелось услышать его голос. К телефону никто не подошел, я повесила трубку и пошла дальше, к метро. Молодой турок в гросери приветливо кивнул мне: я несколько лет покупала у него сигареты и кофе по утрам. На улице перед его лавкой стопками лежали русские газеты. Я купила "Русский базар" и пачку "Мальборо" и вошла в метро. Трейн в сторону Кони Айленд, похоже, только что ушел: на платформе никого не было. Только в дальнем конце на скамейке кто-то сидел - хоумлесс, наверное. Ни стоять, ни сидеть у меня не было сил - я стала прохаживаться по платформе взад-вперед, глядя под ноги и с каждым разом делая прогулку длиннее. В какой-то момент я подняла голову и обнаружила, что на скамье в пяти шагах от меня сидит вовсе не хоумлесс, а сегодняшний маньяк. Сидит и смотрит куда-то вдаль, не обращая на меня ни малейшего внимания.
Меня будто что-то толкнуло: я подошла прямо к нему и выпалила:
- Это ты убил Любомира?
Он поднял голову и вытаращил на меня глаза.
- Убил?.. Кого?!.. Ты что, с коня упала?!
Глядя прямо ему в зрачки, я повторила медленно и раздельно:
- Я тебя спрашиваю: это ты убил Любомира?
Он, кажется, собирался вскочить, но остался сидеть. Мне показалось, он меня узнал, и как-то расслабился.
- Ненормальная, да? Какого Любомира? Ты о чем вообще?
- Отвечай - да или нет. Убивал или нет.
- Слушай, ты серьезно психическая? Чего ты за мной бегаешь?..
Я молчала. Он посмотрел на меня внимательнее и нахмурился.
- А что - кого-то убили?.. В том доме... ну... там что - действительно кого-то убили? Кого?
Похоже было, что он действительно не знает.
- Я тебе скажу, - сказала - медленно, не сводя с него глаз. - Но ты мне сначала скажи, что ты там делал, возле дома. Тебя там несколько дней подряд видели. Кого ты выслеживал?
Он вспыхнул. Тонкое лицо мгновенно налилось смуглым румянцем, глаза заблестели.
- Это тебя не касается!
Я начала догадываться.
- Ясно. Девушка, да? Он у тебя девушку увел?
Парень сузил глаза, губы превратились в тонкую ниточку. В какую-то долю секунды мне почудилось, что он меня сейчас ударит. Но он не ударил. Опустил голову и тихо сказал:
- Я бы ее простил. Подумаешь, со всяким случается. Тем более, она такая... наивная. Совсем ребенок... Но она пропала. Вообще не появляется, нигде. И телефон отключен.
- А что ты возле дома высиживал?
- Ее ждал. Я ее... выследил. Она в этот дом ходила. С ним.
- С Любомиром?
- Откуда я знаю, как его... Что ты сказала?.. Это его, что ли, убили? Этого?..
- А ты и рад? - спросила я тихо.
Он вскинул голову, я увидела, как его пальцы сжались в кулаки.
- Нет, не рад. Наоборот. Я бы его сам убил...
Я стояла и смотрела на него, и под моим взглядом он сник, опустил голову, отвел глаза.
- Да нет... наверное, не убил бы. Морду ему начистить очень хотелось, не скрою. Но убить... Он же ее не насиловал. Хотя, конечно, такой кого хочешь обаяет. А Ленка совсем еще глупая..
- Сколько ей лет, твоей Ленке? - перебила я с неожиданной даже для меня самой злостью. Я сто раз слышала такие разговоры - маленькая, глупенькая... Маленькие и глупенькие сидят дома, а не бегают по чужим мужикам!
Всего этого я ему, конечно, не сказала. А он помолчал и ответил:
- Двадцать четыре.
- Что-о?.. – я расхохоталась. - Двадцать четыре? Маленькая и глупенькая? Совсем ребенок?..
Он опять посмотрел на меня как на врага народа.
- А что? Нет? Взрослая, что ли?
- А тебе-то сколько лет? - спросила я и вдруг почувствовала себя совсем старой и усталой.
- Двадцать шесть, - произнес он с вызовом. - И что дальше?
- Ну, так скажи мне, старичок, ты в двадцать четыре года был еще маленьким и глупеньким? Или уже кое-что соображал?
- Ты не понимаешь, - он безнадежно махнул рукой. - Ленка, она... Да где этот чертов трейн?!
- Тебе куда ехать? - спросила я. Мне очень хотелось курить, а в метро курить нельзя - штраф. Ухохотаться можно. Грязь, граффити, половина станций - под открытым небом, а курить, видите ли, нельзя.
- На Шипсхедбей. А тебе?
- И мне на Шипсхедбей. Слушай, пошли пешком? Курить очень хочется.
Он поколебался секунды три, не больше, потом пожал плечами.
- Ну, пошли. Ты не устанешь?
- Нет. Я люблю ходить пешком.
Мне в самом деле показалось, что у меня открылось что-то вроде второго дыхания. Еще полчаса назад я боялась даже встать из-за стола в Людкиной кухне, а теперь, пожалуй, могла бы дойти пешком до Манхэттена.
Мы вышли из метро. Шли молча, одновременно остановились, чтобы прикурить, и все так же молча пошли по Пятнадцатой Ист в сторону Брайтона.
Мой спутник шагал легко и размеренно - в нем чувствовался хороший ходок. Наверное, каждый день на биржу бегает, натренировался, - подумала я. Парень не производил впечатление давно приехавшего в Америку. И на вэлферщика не был похож. Вероятнее всего, гостевик, приехавший подзаработать денег, или нелегал, подавший на политубежище.
- Так ты говоришь, его убили? - нарушил он молчание, когда мы дошли до Авеню Т.
Я кивнула. Потом подумала и сказала:
- Полиция считает, что это самоубийство. Но я-то знаю лучше. Он бы никогда... Да и не с чего ему было.
- Это только ты так считаешь? - он искоса остро взглянул на меня, и холодок отчего-то прошел у меня между лопаток.
- Нет... - я помедлила. - Супер, по-моему, кого-то или что-то видел. Дон Луис. Наш супер.

Дальше...

Thu, 11 Mar 2004 23:07:30 GMT

Людмила отшатнулась от меня так, точно я ее ударила. Глаза у нее лихорадочно блестели.
- Дура! - закричала она сквозь слезы. - С чего мне его убивать?! С чего?.. Ну, да, это я принесла пистолет, я! Мне Маратик подарил, еще на прошлой неделе, я похвастаться хотела!.. А потом он меня... и я ушла, про пистолет забыла. Откуда я знала?..
Мне показалось, что она не врет. Это было похоже на Людмилу: принести пистолетик, поинтересничать перед мужчиной, построить из себя героиню сериала... Могла ли она застрелить Любомира? Разве что со страху или в гневе - то есть, в состоянии аффекта, как выражаются криминалисты. Но вот подстроить так, чтобы даже детектив не усомнился в том, что это самоубийство, Людмила бы не сумела наверняка.
- Тогда кто?.. - подумала я вслух, отворачиваясь от перепуганной Людки и садясь на табуретку.
Кто мог войти среди ночи - подъезд, между прочим, запирается, и, чтобы зайти, нужно либо иметь ключ, либо позвонить снизу в квартиру, чтобы тебе открыли. Правда, я сама неоднократно убеждалась, что, когда дело касается наших бывших соотечественников, ни в чем нельзя быть уверенной: это только американцы, которых в билдинге около сорока процентов, всегда спрашивают, услышав сигнал домофона, кто идет, и отпирают дверь только тем, кого ждут. Русские же в ответ на звонок просто нажимают кнопку замка, так что любой прохожий может свободно попасть в подъезд. Так что человеку, у которого нет ключа, всего-то и нужно выбрать в списке жильцов "русскую" фамилию - и он войдет совершенно свободно...
- Откуда я знаю, кто? - плаксиво сказала Людмила, выбираясь из угла, в который я ее загнала. - Мало ли - кто?.. А твой Любомир... У него, сама знаешь, этих баб было немеряно. А у каждой бабы, между прочим, кто-нибудь найдется! Если бы Маратик, например, узнал... Он бы ему яйца оторвал! Ой, господи... - Людка опять заплакала, размазывая слезы, смешанные с расплывшейся тушью, по припухшим щекам. - Он там лежит в морге, а я...
- Иди умойся, - сказала я брезгливо. - Смотреть на тебя страшно.
Людка злобно взглянула на меня и кинулась в ванную. Появившись оттуда минут через пять, умытая и порозовевшая, она выглядела уже значительно спокойнее.
Шмыгая носом, зажгла газ под туркой, закурила и, пристально следя за шапкой поднимающейся пены, сказала:
- Тут, между прочим, один тип ошивался. Неделю уже. Каждый день приходил. С виду - натуральный маньяк. Не знаю, кого он тут караулил, но, по-моему, без Любомира не обошлось.
Я подняла голову.
- С чего это ты так решила?..
Людмила пожала округлым плечом, сняла турку с огня и, отставив в сторону, выключила газ.
- Ну... этот парень, я же тебе говорю, был вылитый маньяк. При этом на проходящих женщин - ноль внимания. А мужиков пристально рассматривал.
- Голубой, что ли? - спросила я насмешливо, но почувствовала при этом, что по-своему проницательная Людка, кажется, уловила что-то действительно интересное.
- Да никакой не голубой! - Людмила досадливо махнула рукой, рассыпая пепел по чистенькому линолеуму, который, впрочем, я успела слегка затоптать мокрыми кроссовками. - Он на мужиков смотрел так, знаешь... как будто искал врага. Я еще подумала: какой-то неуловимый мститель сидит... А кому здесь мстить? Суперу, что ли, за то, что квартиру не сдал?.. Одна кандидатура и есть: Любомирчик наш неугомонный.
- Ну, хорошо, - сказала я, чувствуя, что тут, возможно, что-то может быть. - Когда ты его в последний раз видела, этого мстителя?
Людмила задумчиво покусала полную нижнюю губу, рассеянно поправила занавеску на окне над раковиной.
- Да вот... вчера как раз и видела. Сидел. Во-о-он там, на гидранте - мне отсюда вид... Ой, Ань! - Людка повернула ко мне враз побледневшее лицо. - Он и сейчас сидит! Посмотри сама!
Я вскочила и, оттеснив Людмилу, постаралась разглядеть улицу внизу. Мне мешала раковина. Высокая статная Людмила легко могла выглянуть в кухонное окно, даже особенно не наклоняясь вперед, а мне, с моим "дошкольным", как выражался Любомир, ростом пришлось прямо-таки вскарабкаться на раковину, чтобы увидеть гидрант. На нем действительно сидел человек в темной кожаной куртке - мне сверху было видно только русую голову и опущенные плечи.
Я соскочила с раковины и бросилась к двери.
- Ань! - взвизгнула Людмила. - Ты что?! Ты с ним разговаривать собралась?..
- Нет, молча поцелую, - съязвила я на бегу и, захлопнув за собой дверь Людкиной квартиры, понеслась вниз по лестнице.
Собственно, я могла бы не бежать - "мститель" за это время никуда бы не делся, раз уж он, по словам Людмилы, караулил тут не первый день. Но адреналин в моей крови требовал выхода: если не истерики - так беготни, погони, чего-нибудь, позволяющего отвлечься от тяжких мыслей.
С разгона я подлетела к сидящему человеку так, что могла бы сшибить его с гидранта, если бы он не поднял голову. В первую секунду я увидела только измученные глаза. "Точно - маньяк. Натуральный", - мелькнула мысль, но она меня не испугала и не охладила моего стремления немедленно вытряхнуть из него - кто бы он там ни был - душу.
- Кто вы такой и что здесь высматриваете? - спросила я, не переводя дыхания.
Он не ответил, разглядывая меня, точно я с луны свалилась. Я тоже невольно притормозила и оглядела его с головы до ног. Он медленно поднялся - воспитанный, гад, не приучен сидеть перед стоящей дамой! - и мне пришлось задрать голову: его глаза оказались где-то на уровне второго этажа. Так, во всяком случае, мне показалось. Маньяк посмотрел на меня сверху вниз и слегка нахмурился.
- А вам-то что? - спросил он неторопливо. - Где хочу, там и сижу.
- Гидрант холодный. Простудитесь, - сказала я со змеиной улыбочкой. - Говорят, неделю уже сидите. Чего высиживаете? Маленьких девочек ловите? Или мальчиков? Хотите, в полицию позвоню?
Он пожал широкими плечами и зябко засунул руки в карманы. Кожаная куртка была ему чуть коротковата, а круги вокруг глаз говорили о бессоннице. Мне вдруг стало его жалко.
- Да звоните, - сказал он устало. - Мне все равно.
- Может, скажете все-таки, что вам тут надо? - спросила я, слегка сбавив тон. - А то вы, между прочим, уже всех жильцов перепугали...
- Вас перепугаешь, - он окинул меня взглядом и слегка, одними глазами, усмехнулся. - Выскочила, как чертик из коробочки...
Я посмотрела на себя со стороны, и мне стало неуютно: растрепанная, злая, лицо, конечно, от сигарет и бессонной ночи серое... Фу.
"Эй, очнись, - одернула я себя. - Он, может, Любомира застрелил, а ты о своей внешности думаешь. Совсем уже..."
Но что-то непохоже было, чтобы этот мститель застрелил Любомира. Зачем бы ему тогда сюда переться? Вообще-то, я где-то читала, что убийц всегда тянет на место преступления... А может, не уверен был, что - насмерть, пришел проверить?
Я еще раз взглянула в темно-карие, какие-то тусклые глаза, и мне стало страшно. Вот сейчас он меня схватит и придушит - и никто даже охнуть не успеет, не то, что в полицию позвонить! Выбежала, идиотка... вопросы начала задавать!..
Я попятилась, совсем чуть-чуть, едва заметно, чтобы он не бросился на меня раньше времени. Но он смотрел поверх моей головы на дверь подъезда, и не похоже было, что собирается бросаться. Я отступила еще на шаг, и он перевел на меня свои усталые глаза.
- Боитесь? Правильно делаете.
Потом повернулся, ссутулившись и засунув руки в карманы, и зашагал прочь, приподняв плечи.
Я не успела ничего сказать, и стояла на месте, как идиотка, глядя ему вслед. Он дошел до Кингс-Хайвей, ни разу не обернувшись, свернул направо, к метро, и исчез за углом. А я повернулась и поплелась к подъезду, чувствуя, что силы меня совсем покинули, и я, может, даже не сумею доползти до Людкиной двери.
Возле лифта стоял супервайзер, по-нашему - управдом, Луис. Он был невысокий, толстенький, его аккуратная смуглая лысина всегда сияла, как отполированное дерево. У супервайзера было двое взрослых сыновей, которые по утрам помогали ему убирать мусор. Сыновья были похожи на Луиса, только не маленькие и толстые, а высокие и крепкие. За все время моей жизни в этом доме я не слышала от них ни единого слова - даже в ответ на мое "хай" оба только кивали. Я, честно говоря, думала, что они немые. Зато Луис всегда разговаривал за троих.
- Доброе утро, мисс, - сказал он, сверля меня своими черными глазками. - Вы в порядке?.. Какое ужасное несчастье!.. Я думаю, это все из-за любви.
Добропорядочный американец на моем месте был бы шокирован бесцеремонностью супера, но Луис, я думаю, не дурак, и с американцем не стал бы обсуждать эту щекотливую тему. Зато он достаточно знал русских и был уверен, что его здоровое любопытство, а также искреннее сочувствие будут правильно поняты. Русский, если ему тяжело говорить на эту тему, просто пошлет приставалу подальше, и супер даже не обидится - он знает, что такое горе и что такое пожар в крови. А вот холодный скучный американец и пожаловаться лендлорду может. И тогда бестактного работника попросту уволят.
Луис знал меня сто лет и прекрасно понимал, что я не пожалуюсь лендлорду. И даже, может быть, не пошлю назойливого коротышку по известному адресу. А, наоборот, скажу ему что-нибудь интересное, что-нибудь такое, что он сможет пылко обсудить дома за кофе со своей Тересой.
- Да, - сказала я вяло. - Ужасное несчастье... Вы кого-нибудь видели, дон Луис?
Я всегда называла супера доном Луисом - мне не жалко, а ему приятно.
Черные глазки загорелись, как угольки.
- Я никого не видел, мисс, - сказал он, понизив голос. - Я не лезу в чужие дела, вы знаете. Но я вам говорю - этим должно было кончиться. Молодой человек слишком увлекался женщинами, мисс. Он даже увел девушку у моего старшего сына... - Супер вдруг сообразил, что сказал что-то не то, и его смуглое лицо стало наливаться краской.
Я подняла голову и посмотрела на него.
- У какого сына, дон Луис?.. У Орландо?..
Супер замахал руками.
- Я неточно выразился, мисс... я сделал ошибку! Орландо встречался с этой девушкой прошлой зимой. Потом они расстались. А ваш друг познакомился с нею только нынче осенью! Орландо было на это наплевать, мисс! Честное слово!
- А чего вы так испугались, дон Луис? - спросила я медленно. - Ведь Любомир застрелился сам. Сам застрелился. Его никто не убивал.
Супер открыл передо мной дверь лифта и, пропуская меня внутрь, нагнулся к моему уху. Его горячее дыхание обожгло мне шею. Я обернулась, и увидела расширенные зрачки и капли пота на блестящей лысине.
- Вы уверены, мисс? - спросил Луис еле слышно. - Вы в этом уверены?..

Ну и вот...

Tue, 09 Mar 2004 05:55:34 GMT

И все-таки я поехала.
Не знаю - душа у меня была не на месте. От метро я позвонила Любомиру на мобильник, он не ответил, и в вагоне я, кусая губы, безуспешно старалась успокоиться. От угла Кингс-Хайвей я уже почти бежала, не замечая ничего вокруг.
У дома, в подъезд которого мы столько раз за последние два года входили вместе с Любомиром, стояли две полицейских машины. В одной тонированное стекло со стороны пассажирского сиденья было опущено, там сидел молодой коп и равнодушно ел сандвич. Я дико взглянула на него и вбежала в подъезд. И тут ноги у меня отказали. Они совершенно не желали нести меня на третий этаж, как будто разучились ходить.
Я стояла, прислонившись плечом к проему двери лифта и собиралась с духом. В гулком вестибюле слышны были голоса сверху: полицейские, не особенно сдерживаясь, разговаривали во весь голос, хотя час был все-таки еще ранний.
Я стояла и пыталась заставить себя нажать кнопку вызова лифта, когда сверху раздались шаги нескольких человек, и я поняла, что копы спускаются вниз по лестнице. Прижавшись к стене, я пропустила мимо себя целую процессию: неопрятный сердитый мужчина в цивильной одежде, растрепанный, со следом от подушки на щеке, - видимо, детектив, за ним один толстый, в форме, а следом... следом двое несли носилки, на которых лежало нечто длинное, в черном целлофановом мешке.
У меня подкосились ноги. "Это просто гарбичный мешок, - сказала я себе, цепляясь за стену, чтобы не упасть. - Гарбичный мешок. Они выносят гарбич. Это мусорщики, которых позвал супер. Это мешок. Черный. Грабичный. Это мусор..." Видимо, я страшно побледнела, потому что толстяк участливо спросил:
- Эй, мисс, вы в порядке?
Я дернула головой, что должно было означать кивок - при всем желании я не смогла бы расцепить зубы и что-то говорить. На месте копов я немедленно арестовала бы меня - мой вид мог возбудить подозрения даже у слепого. Но они, видимо, привыкли сталкиваться с подобной реакцией обывателей на вынос трупа... Трупа? Господи, Любомир!..
Видимо, я нажала плечом кнопку вызова, потому что прямо у меня над ухом раздалось гудение лифта. Билдинг был старый, и шахта подъемника закрывалась тяжелой дверью. Толстяк услужливо открыл передо мной эту дверь, и я тупо шагнула внутрь обшарпанной коробки и нажала цифру "3" на табло. Мой взгляд наткнулся на буквы "А" и "Л", которые Любомир сто лет назад выцарапал ключом на стенке лифта. Я еще смеялась, что его нужно привлечь к ответственности за порчу имущества...
Лифт остановился на третьем этаже, и я вышла на площадку, запоздало подумав о том, что теперь копы, если они стоят внизу и прислушиваются, немедленно должны вернуться и арестовать меня. Но они, видимо, не прислушивались. Там, внизу, хлопнула входная дверь.
Я смотрела на дверь квартиры, в которой жил Любомир. Она была опечатана - яркая желтая ленточка выглядела нарядно и как-то чужеродно, как будто появилась тут из какого-нибудь детективного фильма. Моя бывшая студия была напротив.
Когда мы познакомились, я редко уходила ночевать к себе - сосед Любомира работал в ночную смену, и наши буйства никому не мешали. Ирка жутко ревновала, но не теряла надежды когда-нибудь занять мое место...
Господи, о чем я думаю!
Следующая дверь была Людмилы. Я подошла к ней на ватных ногах и позвонила. Людмила открыла сразу же, как будто стояла под дверью и прислушивалась. Сна у нее, по-моему, не было ни в одном глазу.
- Ань!.. - выдохнула она и втащила меня за рукав в прихожую. Собственно, прихожей как таковой и не было - сразу за порогом было что-то вроде холла, служившего одновременно гостиной. - Ты знаешь, что случилось?..
Я нашла в себе силы покачать головой. От этого движения вся комната косо поплыла, и мне пришлось сильно зажмуриться и стиснуть кулаки так, что ногти впились в ладони. Если бы я этого не сделала, я бы, наверное, упала.
Людмила подхватила меня под локоть и затащила в кухню, где на плите стояла турка с вытекающим через край кофе, и коричневая жидкость уже начала, шипя, заливать газ.
Людмила подтолкнула меня к табуретке, на которую я послушно опустилась, и, бормоча и всхлипывая, кинулась к плите. Пока она выключала газ, вытирала сбежавший кофе и ставила на стол чашки, я нашла в себе силы достать сигареты и закурить. Руки у меня дрожали, и приходилось все время стискивать зубы, чтобы не закричать во весь голос и не швырнуть на пол то, что попадет под руку.
- Любомир застрелился, - сказала Людмила, валясь на табуретку напротив меня. - Дай закурить. У меня кончились.
- Чушь, - сказала я, протягивая ей пачку, и сама удивилась, как холодно и бесцветно звучал мой голос. - С чего бы ему стреляться? Он за футоном приехал.
- Не знаю я! - заорала Людмила, тиская пачку в руках - ей никак не удавалось вытащить сигарету. - Меня уже копы спрашивали!.. Я не знаю, с чего он застрелился!
- А кто полицию вызвал? - я глубоко затянулась, и чуть не подавилась горьким дымом. - Кто? Не ты?
- Нет, не я! - Людмила, торопясь, плеснула в чашку кофе, выпила одним глотком и, наконец, сумела закурить. - Я слышала, как он приехал. Его этот привез, черненький такой, лысоватый... Я курила тут, на кухне, выглянула в окно, они как раз подъехали. Тот даже заходить не стал, сразу уехал - торопился куда-то, что ли...
- В аэропорт, - сказала я безразлично.
- Ну, не знаю... в общем, он уехал, а Любомир поднялся. Насвистывал что-то, я хотела выйти, сказать ему, чтобы не свистел в доме - денег не будет...
Людмила всхлипнула и торопливо стала затягиваться сигаретой. Сигарета у нее горела с одного конца, бумага скручивалась и тлела, и мне хотелось выдернуть у нее изо рта этот нелепый окурок, швырнуть на пол, растоптать, а потом взять Людмилу за грудки и все из нее вытрясти - всю правду. Она что-то знала - у нее бегали глаза, дрожали руки... Впрочем, может быть, я была не права - сама-то я, наверное, выглядела не лучше. Просто я всегда терпеть не могла Людмилу за ее приставания к Любомиру.
- Так ты не вышла? - спросила я почти спокойно и твердой рукой налила себе кофе. Что-то внутри у меня начало покрываться жесткой ледяной коркой, и я старалась отогнать от себя образ улыбающегося во весь рот Любомира, чтобы снова не расклеиться.
- Не вышла я... Я уже в халате была, крем на лице... Не хотела в таком виде... Что ты на меня смотришь?! Да, не хотела перед красивым мужиком светиться в халате! Это что - криминал? Да он, если хочешь знать, с кем только не спал! Его вся округа...
- Я знаю, - перебила я и потушила окурок в пепельнице.
- Знаешь?.. - Людмила растерянно уставилась на меня, у нее даже рот приоткрылся. Пепельные локоны, взлохмаченные так, точно она валялась на сеновале, рассыпались по плечам и груди. Объективно Людка была красивой бабой, и я не знаю, почему Любомир ею пренебрегал. А может, и не пренебрегал?..
- Знаю, - повторила я. - Ну и что?
- Да как же... вы же вместе стали жить... я думала...
- Индюк тоже думал, - сказала я жестко. - Что дальше-то было? Ну, он пришел, открыл дверь, тебе через стенку слышно, как на ладони. Кто к нему приходил?
Людмила отвела глаза, прикусила губу и молчала.
- Что молчишь? Накрасилась и пошла? Заходила? Говори!
- Не заходила я...
- Не ври! Я же вижу - у тебя тушь потекла, а говорила - крем на лице... Значит, накрасилась. А зачем? Ясно, зачем. Рассказывай давай. Что он тебе говорил? Сколько ты там была? Во сколько ушла? Почему ты решила, что он застрелился? От любви к тебе, что ли? Вы поссорились?
Людмила встала, повернулась ко мне спиной и начала мыть под краном турку из-под кофе. Сквозь шум воды до меня донеслось:
- Ну, зашла на минутку. Он один был. Сидел на своем футоне... мебели-то уже не было, только табуретка да футон. Да столик - он его выкинуть на гарбич собирался...
- Выкинул?
Она кивнула, не оборачиваясь.
- Потом вынес, я слышала... Что-то напевал, что ли... Или...
Она вдруг повернулась ко мне, в расширенных глазах стоял ужас:
- Или с кем-то разговаривал!.. Слушай, Ань... Он с кем-то разговаривал! Мне показалось - напевает... и посмеивается... Я плохо слышала... я в это время...
- Рыдала? - догадалась я. - Он тебя выпер?
Она отвела глаза.
- Да нет... - ее глаза наполнились слезами, она вскинула голову, посмотрела на меня злым и жалким взглядом. - Он меня трахнул. А потом говорит - иди, Людочек, иди... я устал. Мне сегодня еще работать и работать.
- Ну и что? Ты что - обиделась? Сама же хотела.
- Не в этом дело! - Людмила лихорадочно схватила кофе, стала насыпать в турку, просыпала на стол, оттолкнула банку в сторону. - Он со мной так разговаривал... как будто смеялся надо мной. Как будто... как будто одолжение мне сделал, что трахнул. Как будто у меня мужиков нет!
Ясно. Любомир любил быть единственным и неповторимым. А красивая, пышная Людка, работавшая официанткой в ресторане на Брайтоне, на отсутствие кавалеров не жаловалась. Вот он и решил, дурачок, указать ей ее место. Дескать - кто ты такая, девушка с Брайтона, и кто я такой - актер, почти знаменитость...
Людмила смотрела на меня блестящими от слез глазами и машинально помешивала кофе. Я видела, что она забыла зажечь газ, но мне сейчас было наплевать на кофе. Я пыталась понять, что произошло.
- Может, он был расстроен? Разозлен?.. Да нет... точно - нет... - Я думала вслух, вертя в пальцах зажигалку и слепо глядя на чистенький кафель над Людкиным плечом. - Он нормальный был. Не мог он... слушай! Тебе копы сказали, что он застрелился?
- Да, - Людмила всхлипнула и тряхнула пепельной копной. - Я уже всякое начала думать... Что он меня напоследок... как бы уже решив покончить жизнь самоубийством... Что у него что-то случилось... а я, дура, не поняла... Что, если бы я догадалась, он бы не...
Она опять всхлипнула и зарыдала в голос. Черт! Мне ее еще утешать не хватало. Насмотрелась сериалов, идиотка великовозрастная!..
- Все, все, хватит, - сказала я, как могла, мягко. - Ничего у него не случилось. Он весь вечер дурака валял... за футоном ехать не хотел, это я его погнала... Был в обычном настроении. Ты же его знаешь - хиханьки одни... Слушай!.. - я хлопнула ладонью по столу, осененная внезапной мыслью. - А из чего он застрелился? Из пальца?.. У него никакого пистолета не было!
- Был, - Людмила вытерла глаза, оторвала кусок бумажного полотенца и высморкалась. - Он мне его показывал, когда... А ты что, не знала? - она посмотрела на меня с видом превосходства: еще бы, я жила с Любомиром, была с ним знакома тысячу лет - и не знала, что у него есть оружие. А я ведь и вправду не знала. Что за чепуха?.. Он бы мне похвастался непременно! Где он взял пистолет?..
- А что за пистолет у него был? - спросила я, пристально глядя на Людмилу. - Как выглядел?
Она пожала плечами.
- Откуда я... я в пистолетах не разбираюсь. Маленький такой. Как дамский.
- И как он его тебе показал? Откуда вытащил?..
Людмила долго жевала губами, вспоминая, но так ничего и не вспомнила. В глаза мне она не смотрела.
- Слушай, - сказала я медленно. - А может, это ты ему пистолет принесла?.. А?..
В больших голубых глазах метнулся страх. Людмила попятилась от меня, натолкнулась на плиту, остановилась. Я медленно поднялась, чувствуя, как холодеют руки.
- А может быть, это ты... Ты его убила?

Дальше так

Mon, 08 Mar 2004 18:44:11 GMT

Я посмотрела в окно, за которым занимался бледный, серенький, чахлый нью-йоркский рассвет. Стараясь не думать о том, что, даже если Светкин самолет опоздал на несколько часов, к этому времени они уже должны были достичь Бруклина и привезти Любомира домой, я вытряхнула переполненную пепельницу и стала вспоминать, куда я сунула Иркин телефон. Не то чтобы я горела желанием общаться с Иркой, но у меня иногда бывает: вспомнишь кого-нибудь, с кем жизнь развела давным-давно, и думаешь: а где этот человек сейчас? Что поделывает?.. Неплохо бы встретиться или хотя бы созвониться и поболтать... С Иркой мы не виделись больше года. Тогда, в самый первый день, она так явно и недвусмысленно попыталась отбить у меня Любомира, что я возмутилась и решила, что больше не считаю ее лучшей подругой. Но моего возмущения, конечно, хватило ненадолго. Вообще-то, я отходчивая, к тому же, у Ирки все равно тогда ничего не вышло (хотя вышло позже, но это уже детали), так что собирать вещи - между нами все кончено, ты мне больше не руммейт - и хлопать дверью я не стала. Расстались мы с нею гораздо позже - она переехала к своему бой-френду, а ко мне подселилась Лейла, которая тоже очень скоро стала жертвой Любомирова обаяния.
Вот удивительно: у меня не было ни одной знакомой, которая бы осталась к нему равнодушной. Причем, в знакомых у меня очень много самых разных девушек и женщин - такого разнообразия характеров и стилей нарочно не собрать в одной коллекции. Многие из них друг друга на дух не выносили, половина даже не была знакома между собой, потому что знакомить таких разных по интеллекту, социальному статусу и вкусам людей мог только сумасшедший. Но, тем не менее, каждая из них по отдельности очаровывалась Любомиром в первые же пять минут. У него, подозреваю, имелся невероятный талант психолога, позволявший ему безошибочно выбирать манеру поведения с любым человеком.
Ну, и куда этот психолог чертов запропастился?..
В окне неуклонно светлело, стали видны очертания крыш, ветки деревьев, потерявших половину листвы. По стеклу начал постукивать дождь. Если так пойдет дальше, то в Новый год опять не будет снега, как уже несколько зим подряд - все дождь, ледяной ветер и слякоть.
Мы с Любомиром собирались подобрать подходящую компанию и снять на Рождество какую-нибудь дачу в Поконо - с камином, с медвежьей шкурой на полу и заснеженными елками под окном. Оба мы здорово подустали от Бруклина с его копотью и шумом, обоим хотелось тишины, покоя и романтики. Романтику для Любомира должна была обеспечить я: мы договорились, что я приглашу кого-нибудь из своих знакомых, которые еще не имели чести встречаться с моим ненаглядным руммейтом.
Когда я заикнулась о романтике для меня, Любомир с загадочным видом пообещал, что тоже привезет на дачу какого-нибудь прекрасного принца. Зная его, я могла предположить, что "принц" окажется маленьким, толстым, лысым и шепелявым. И это бы еще ничего - я даже люблю лысых и толстых - но он еще будет страдать хроническим бронхитом, воспалением печени и отсутствием чувства юмора. И, разумеется, через каждые пять минут станет названивать мамочке, чтобы отчитаться перед нею о том, как он проводит время и не выходит ли на снег без шарфа и шапки.
Любомир, что греха таить, не терпел возле себя соперников и никогда не знакомил меня с нормальными мужчинами. Впрочем, это, пожалуй, был его единственный недостаток. Со всеми остальными его недостатками, если они и были, я вполне мирно уживалась. И, вот удивительно, Любомир, как бы безобразно он себя ни вел, всегда выходил сухим из воды. Даже если я обижалась, моя обида всегда оказывалась обращенной на кого-нибудь другого. Так доведенная до отчаянья проделками любимого чада мать срывается на муже, на кошке, на соседке, на коллегах по работе, но даже не думает о том, чтобы высечь негодника.
Например, однажды я так разозлилась на Любомира, когда он привел на вечеринку "для меня" совершенно невыносимого типа, - и это при том, что я честно пригласила в гости самую хорошенькую из своих знакомых, - что выместила злобу на этом типе. Хотя он, по большому счету, был ни в чем не виноват. У него были редкие гнилые зубы, редкие серые волосы, короткие ноги и кривая ухмылка, которой он, видимо, старался подчеркнуть свою независимость. При этом тип обладал совершенно невероятной самоуверенностью и вел себя так, точно только вчера получил титул "Мистер Вселенная" и Нобелевскую премию разом. Я оторвалась на нем от души. Каких только вежливых гадостей я ему ни говорила! В конце концов, до него дошло, и он ужасно обиделся. Его тусклые серенькие глазки засверкали, он со значением поблагодарил Любомира за приятно проведенный вечер и ушел.
Взгляд, который он бросил на прощанье на моего беспечного друга, отчего-то вызвал целый полк холодных мурашек у меня на спине, но, кажется, кроме меня, этот взгляд никто не заметил. А уж Любомир и подавно. Он всегда считал, что мир должен прогибаться под него. И, самое интересное, что мир прогибался! И, кажется, даже с готовностью, если не с удовольствием.
Я посмотрела на часы. Еще немного - и можно будет поехать и своими глазами посмотреть, чем там занимается этот шалопай. Я не сомневалась, что, не дождавшись по каким-то причинам Севку, он просто лег на свой футон и заснул, потихоньку радуясь, что у него есть вполне уважительная причина отвертеться от разгребания вещей и предоставить мне одной возиться всю ночь с коробками и тряпками. Медленно закипая от злости на этого лодыря, я натянула второй свитер, набросила куртку, зашнуровала кроссовки и, пнув по дороге коробку с вещами Любомира, вышла на лестничную клетку. Заперев за собой дверь, я мстительно положила ключ в карман, зная, что у Любомира ключа нет: мы не успели сделать второй комплект, и, если он вернется без меня, ему придется сидеть на лестнице. Сбежав вниз, я вышла из подъезда, поежилась от утреннего промозглого холода, вспомнила, что не взяла зонтик, и разозлилась еще больше. Я всегда забываю и теряю зонтики, но, собственно, даже если бы я про него вспомнила, все равно у меня не было ни малейшего шанса найти его в развалах, заполонивших квартиру.
Я огляделась по сторонам безо всякого удовольствия: мокрые и блестящие гарбичные мешки у обочин, которые еще не успели убрать мусорщики, прилипшие к асфальту пожухлые листья - в этом году не было даже намека на прекрасную золотую осень, которой славится Нью-Йорк.
Мой взгляд упал на телефонную будку, и я зачем-то шагнула к ней и набрала Севкин номер. Не то, чтобы я надеялась застать его дома. Просто иногда по утрам я совершаю какие-то действия на автопилоте, и сама потом не могу понять, что именно подвигло меня на совершение этих действий.
В трубке, как и следовало ожидать, раздавались длинные гудки, а я, проклиная Любомира от всей души, зачем-то продолжала держать ее у уха. И вдруг, на пятом или шестом гудке, трубку сняли.
- Алло? - услышала я недовольный голос и подпрыгнула от неожиданности.
Что Севка делает дома? Он что - уже встретил Светку и вернулся? А тогда - где Любомир?..
- Алло, - сказала я растерянно. - Севка? Это ты, что ли?..
- А кому ты звонишь, интересно? - раздраженно поинтересовался он, и я представила, как он стоит в простыне, переминаясь босыми ногами, возле столика с телефоном, а Светка лежит в постели, пышная и растрепанная, нетерпеливо постукивая пальчиками по краю кровати.
- Тебе звоню, - ответила я глупо. - Я тебя из койки вынула? Ну, извини. Я не знала, что ты уже приехал.
- Зачем тогда звонить? - резонно поинтересовался он. - Ну, ты даешь!.. Кстати, где твой ненаглядный? Я его разыскивать не нанимался, между прочим! Я вообще, если хочешь знать, согласился его возить туда-сюда исключительно ради тебя!
- А что, его нет в студии? - спросила я и почувствовала, как холодеют пальцы, сжимающие трубку.
Севка невнятно чертыхнулся, потом что-то сказал в сторону - наверное, Светке, и, откашлявшись, произнес:
- Его там нет. Во всяком случае, я честно заехал к нему, посигналил - он не вышел. Я подумал, что он уснул, потому что мы подзадержались, и решил, что, если я его не привезу, ты меня живьем съешь. Поэтому я поднялся и позвонил в дверь. Никто не открыл.
- Во сколько это было? - перебила я.
- Во сколько?.. Ну... Светка прилетела в час... чуть позже. Да на дорогу... да то, да се... где-то, наверное, часа в три, точно.
- Ты позвонил, и он не открыл?
- Ну, говорю же тебе! Я звонил, звонил - самому надоело. Думаю - ну, спать здоров! Постучал. Ногой постучал, если честно. Вышла соседка.
- Людмила?
- Откуда я знаю, как ее зовут? Русская, это точно. В халате. И вид у нее был такой, точно ее только что впятером изнасиловали.
- У нее всегда такой вид. И что она сказала?
- Я спросил, не видела ли она жильца. Она сказала, что ничего не знает, никого не видела, и захлопнула дверь, как будто я сейчас на нее с ножом кинусь.
- И что дальше?.. Любомир так и не открыл?
- Нет. Я еще позвонил для очистки совести - мало ли, может, спит крепко, - и ушел. Меня Светка в машине ждала. Кстати, она меня и сейчас ждет.
- В машине? - машинально съехидничала я, раздумывая, куда мог деться Любомир.
- Нет, в койке, как ты могла бы догадаться! - рявкнул Севка. - А я босиком тут с тобой стою! Холодно. Слышишь?
- Мне тоже холодно, - огрызнулась я. - Ты хоть в квартире, а я вообще на улице... Слушай, куда он девался?
- А я знаю?! - судя по голосу, Севка собирался обложить меня матом, но удержался. - Я тебе давно хотел сказать: не путайся ты с этим... прохвостом! Ты всю ночь не спишь, волнуешься, видите ли, нормальных людей из кровати выдергиваешь в семь часов утра, бегаешь по холоду, а он, я тебе точно говорю, завалился к какой-нибудь бабе! У него же этих баб не меряно! Он же трахает все, что шевелится! Герой-любовник наш недоношенный!..
- Почему это он недоношенный? - машинально обиделась я, продолжая раздумывать о том, насколько верны Севкины предположения. - К тому же, мне до его похождений дела нет. У нас чисто дружеские отношения.
- Ага, дружеские! - Севка аж взвизгнул от возмущения. - Даже квартиру вместе сняли!
- Тебе этого не понять, - сказала я устало и положила трубку.
Надо же!.. Я, между прочим, представления не имела о том, что Севка такого мнения о Любомире. Хотя, возможно, он просто зол потому, что пришлось зря мотаться, ну, и из-за того, что я оторвала его от чего-то гораздо более приятного, чем разговоры со мной в семь утра.
Я поежилась и набрала номер любомирова мобильника. Механический голос сообщил мне, что абонент временно недоступен - ну, правильно, телефон-то, как минимум, нужно ставить на подзарядку, а зарядное устройство этот олух с собой не взял, вот батарейка и села...
Ехать на старую квартиру и звонить в дверь до умопомрачения мне решительно не хотелось. Между прочим, Севка вполне мог оказаться прав, и Любомир сейчас преспокойно дрых у какой-нибудь красотки - да хотя бы у той же Людмилы. То-то у нее был такой вид! Унижаться и вытаскивать его из ее кровати я не собиралась. Во-первых, он мне никто, по большому счету. Во-вторых, я вообще после этого не горела желанием видеть его нахальную рожу. И, в-третьих, мне хотелось выпить горячего чаю и лечь спать. Поэтому я вернулась в дом, с наслаждением скинула успевшие промокнуть куртку и кроссовки, поставила на газ чайник и стала искать пакетики заварки. Я точно помнила, что купила целую большую пачку "липтона" в пакетиках. Но вот куда я ее положила... Памятуя о банке с кофе, оказавшейся в коробке с обувью, я стала методично обшаривать все коробки и в одной из них, с Любомировыми свитерами, нащупала тонкий картон чайной пачки. Извлекая ее на свет Божий, я попутно зацепила еще какую-то бумажку, бумажка выпала на пол, я подняла ее, совершенно машинально развернула и прочла: "...а если ты не прекратишь надо мной издеваться, я тебе - обещаю! - сделаю такое, что все вокруг ужаснутся. Я не шучу! Подумай, дорогой". Почему-то я решила, что письмо написала женщина, хотя это был обрывок компьютерной распечатки, и по почерку установить автора не представлялось возможным. Я скомкала листок в кулаке и, не обращая внимания на закипевший чайник, опустилась в кресло. Сердце ныло. Все это совсем перестало мне нравится.

Продолжаем

Fri, 05 Mar 2004 01:58:55 GMT

Когда Любомир не вернулся через час, я особенно не беспокоилась. То есть, сначала я забеспокоилась, но, после некоторого раздумья, прикинула Севкин маршрут и решила, что Севка, скорее всего, отвез Любомира в его старую студию и поехал за Светланой в аэропорт, договорившись с Любомиром, что подвезет его на обратном пути. Если все будет нормально и Светка прилетит вовремя, то этот оболтус будет дома часа в два ночи. И ждать его мне не имеет смысла, поэтому нужно наплевать на разбросанные всюду вещи и лечь спать.
Однако спать я почему-то не легла. Сначала расставляла посуду в кухонных шкафчиках, раздумывая о новом знакомом, который предложил сходить вместе в музей Гугенхайма. Мысли о знакомом, как назло, то и дело прерывались мыслями о Любомире. Подумав немного о природе этого явления и выкурив парочку сигарет, я решила, что, скорее всего, отношусь к Любомиру как к младшему брату (он действительно моложе меня на три месяца), и начала искать кофе. Кофе нашелся почему-то в коробке с обувью. Банка была только что купленной и еще не вскрытой, но все равно я бы кофе с обувью никогда не положила. Разумеется, это сделал Любомир. Помянув его разными словами, я вскрыла банку и заварила себе кофе. Потом посмотрела на часы.
Если Светлана прилетела без неожиданностей, Любомир должен был появиться с минуты на минуту. Я порадовалась, что так вовремя сварила кофе, и стала ждать.
Минуты шли.
Я не могла позвонить в аэропорт, чтобы узнать, не задерживается ли рейс, потому что, во-первых, я не удосужилась поинтересоваться, каким рейсом и откуда прилетает Светлана - она постоянно куда-то летает и ездит, работа такая, - а, во вторых, мы просто не успели еще подключить телефонную линию в новой квартире.
Так что мне оставалось только ждать, что я и делала, все более раздражаясь и от этого теряя остатки сна. Сон вообще пугливое явление, а у меня он такой непрочный, что любая малость может его прогнать навсегда. Отсутствие Любомира малостью не являлось.
От нечего делать и чтобы успокоиться, я начала вспоминать, как мы с ним познакомились. Это было три года назад.
...Шел дождь, было воскресенье - выходной день, а у меня была новая дубленка, именно такая, какую я давно хотела: с капюшоном, отороченным песцом, такой же оторочкой на манжетах и воротнике, легкая и красивая. Поэтому, несмотря на дождь, я надела ее и вышла выпить кофе. Кофе я могла бы сварить и выпить дома, но, повторяю, у меня была новая дубленка, поэтому, даже если бы на улице стояла жара, я все равно надела бы ее и вышла покрасоваться. Ну, да, такая я идиотка.
Скажу по секрету: внутри дубленка была подбита искусственным мехом, а вовсе не стриженой овчиной, как положено, и, несмотря на этикетку "Made in Italy", сделана была в Турции. Однако снаружи она выглядела точь в точь как та, что я примеряла в 'Le Monti". Та стоила тысячу - я не могла себе этого позволить. Поэтому я купила ее точную турецкую копию за пятьсот. Я знаю, что это плохо. Я знаю, что лучше ходить в дерюге, чем носить подделку. Но мне так идет мех вокруг лица, и я так устала носить дерюгу!..
В общем, я шла под дождем, раскрыв большой зонт, откинув капюшон - мех лежал на плечах и нежно обнимал шею, щекоча своим легким прикосновением. У меня была удачная стрижка, дубленка была темно-синяя с дымкой и очень шла к моим темным волосам и серым глазам. Я знала, что хорошо выгляжу, и улыбалась просто так, от хорошего настроения.
Навстречу под дождем шагал высокий парень в длинном стильном плаще. Такой душка-киногерой, гламур-лямур-тужур с веселыми глазами. Зонта у него не было, и длинные прямые волосы, намокая, падали на лоб. На улице, кроме нас, не было других прохожих - все нормальные люди спрятались от дождя. Парень поднял голову, посмотрел на меня и начал улыбаться так широко и радостно, как будто увидел долгожданную старую знакомую, с которой не встречался тысячу лет. Его улыбка за полквартала поразила мое девичье сердце, поэтому, когда он приблизился на расстояние вытянутой руки, я уже готова была идти за ним на край света. Впрочем, так далеко идти не понадобилось.
- Привет, - сказал он, останавливаясь. - Пошли кофе пить?
- Привет, - ответила я. - Я как раз туда и иду. А вот ты идешь в противоположную сторону. Кофейня - там, - я показала рукой, где находится кафе.
- Да я просто тебя встречаю, - ответил он и опять улыбнулся. - Давай сюда зонт.
Подняв зонт повыше, чтобы мы оба под ним поместились, он взял меня за руку и повел в кафе. Мы просидели там, за столиком у окна, по меньшей мере, часа полтора, попивая кофе, поглощая булочки, круассаны и бублики, которые в Америке зовутся "бейглз", а в русской среде Бруклина - "бейгалы". Еще мы курили, потому что в этом кафе можно было курить - за то я его и любила. Дождь колотил в стекло, возле которого мы сидели, и от этого нам было так уютно, что никуда уходить категорически не хотелось.
Правда, в какой-то момент мы оба поняли, что обстановка в кафе, в частности, посетители и обслуга, нам мешают. И тогда мы одновременно встали и направились к выходу.
На улице наши руки сами собой сцепились, как будто мы так и родились сросшимися, точно сиамские близнецы. Уже пройдя полпути до своего дома, я спросила:
- А куда это мы идем?
- Ко мне домой, - пояснил Любомир, манипулируя зонтиком, чтобы вода не стекала за воротник.
- А-а, - сказала я и успокоилась.
Мы дошли до моего дома и свернули к подъезду. Я, немного ошалев, смотрела, как Любомир шарит по карманам в поисках ключа от парадного. Когда он, наконец, нашел ключ и отпер дверь, я обрела дар речи.
- Ты куда меня привел?
- Как это - куда? К себе домой.
- Ты что - живешь в этом билдинге?
- Да, разумеется.
- С ума сойти. На каком этаже?
- На третьем.
- Не может быть!
- Почему это не может быть? Живу.
- И давно?
- Со вчерашнего дня.
Он подтолкнул меня к лифту. Я вырвалась и, хохоча, объявила:
- Это судьба! Теперь ты, как честный человек, обязан на мне жениться!
- Вот еще, - сказал Любомир и посмотрел на часы. - Нечего опережать события. Пока я еще ничего не обязан. Вот часика через полтора - два... Тогда - несомненно... А, собственно, почему ты смеешься?
- Потому что я тоже живу в этом билдинге. И именно на третьем этаже! В квартире 3С. А ты?
- А я - в квартире 3D. Ты права - это судьба. Мы все равно бы встретились, так что ничего не поделаешь.
Он скорчил одну из своих рож и открыл дверь лифта. Я вошла.
- Ты не боишься ездить одна в лифте с посторонним мужчиной? - прошептал он, когда лифт тронулся, и зарылся лицом в мех моего воротника.
- Когда с посторонним мужчиной - это уже не одна, - резонно возразила я, и больше мы не разговаривали до прибытия на третий этаж. Это прибытие произошло до отвращения быстро, и нам пришлось нажать кнопку "6", а потом "1", а потом Любомир, не глядя, отправил нас в бесмент, где пахло прачечной, а потом... В общем, я вырвалась и сказала, поправляя все, что можно:
- Хватит. Нас в полицию заберут. Поехали ко мне.
И мы поехали.
Часа через три, я, откинув в сторону влажную простыню, спустила ноги с кровати, и тут меня осенило:
- Слушай!.. А как тебя зовут?
Он потянулся и, не открывая глаз, лениво ответил:
- Любомир. Красиво, правда? А тебя?
- Анна. А почему - Любомир?
- Ну, спросила!.. А почему - Анна?.. Кстати, Анной я тебя звать не буду. Буду звать Нюшей. Так ласковее.
- Нет! Только не Нюшей! Я тебе не корова!.. - и с надеждой добавила: - А ты меня собираешься звать?
Любомир засмеялся и открыл глаза.
- А ты думала, ты от меня так легко отделаешься? Кстати, ты же сама говорила, что, как честный человек, я обязан на тебе жениться. Сейчас как раз самое время - помнишь, что я тебе говорил?.. И, между прочим, на правах жениха я могу рассчитывать на чашку кофе? Чтобы поддержать гаснущие силы?
Я посмотрела на часы.
- На кофе ты можешь рассчитывать, но тебе придется немедленно встать. Моя соседка с утра уехала делать шопинг, так что сейчас она уже должна вернуться. С минуты на минуту! Вставай и сделай вид, что ты - мой хороший знакомый, зашедший на чашечку кофе, о'кей?
Любомир пружинисто вскочил, и я с удовольствием разглядывала его широкоплечую фигуру, поджарый живот, длинные ноги, пока он одевался. В нем было что-то трогательное, нескладное, как будто он остался сильно вытянувшимся подростком. Несмотря на высокий рост и широкие плечи, в нем не было ничего от Шварценеггера, только щенячья грация и мослы.
- Что, нравлюсь? - спросил он самодовольно, заметив, что я за ним наблюдаю. - Иди кофе вари, насмотришься еще.
Я подбоченилась:
- А что это ты командуешь? Если мне не изменяет память, ты на мне пока не женился.
- Не изменяет, - Любомир важно кивнул. - Пока не женился. И может статься, вообще не женюсь, если ты будешь вести себя как суфражистка. К тому же, я сейчас нахожусь в более выгодном положении, чем ты, и не стесняюсь этим пользоваться.
Говоря это, он подталкивал меня в сторону кухни, и я покорно шла, хотя и попыталась неуверенно протестовать:
- Почему это, скажи, пожалуйста, ты находишься в более выгодном положении?..
- Очень просто, - пояснил Любомир, пристраивая свои длинные ноги под малогабаритным кухонным столом. - Ты ведь не хочешь, чтобы твоя соседка подумала, что ты провела весь день в койке с незнакомым мужчиной? Не хочешь. Поэтому тебе надо представить дело так, будто я твой родственник или приятель, забежавший пять минут назад на две минуты, чтобы поболтать и выпить чашечку кофе. Так что кофе варить ты будешь, как миленькая! И как бы я ни командовал, и как бы ты ни возмущалась, ты все равно сваришь кофе, потому что это неизбежно. Вот я и пользуюсь ситуацией.
Он с довольным видом притянул меня к себе и поцеловал в шею.
- А пока твоей соседки нет, ты еще можешь успеть несколько раз меня поцеловать.
- Нет! - я вырвалась. - Я варю кофе.
- Хорошо, не несколько, - согласился он удрученно. - Два раза.
- Нет.
- Ну, ладно, не будем торговаться. Один раз. Один! - он поднял палец, но в это время в дверях повернулся ключ, и Ирка крикнула из прихожей:
- Ань! Ты дома? Что у меня есть - ты обалдеешь!.. Представляешь, я в этот раз поехала дальше на юг, и там та-а-а-а-акие трифт-шопы!..
Ирка делала шопинг вовсе не в магазинах - при ее запросах ей никаких денег бы не хватило... Она просто с утра в воскресенье запрягала своего бой-френда, обладателя подержанного шевроле, и они отправлялись объезжать трифт-шопы в Нью-Джерси. Ирка много раз привозила оттуда совсем не ношеные вещи, даже с магазинными ярлыками, и покупательский азарт так ее затянул, что вся ее крохотная комнатушка была завалена вещами. Вот и сейчас она влетела в кухню с намерением похвастаться очередной добычей - и увидела Любомира. Я никогда не видела, чтобы так замирали на полуслове. Она уставилась на Любомира во все глаза, и эти ее зеленые глаза замерцали, точно у голодной кошки, повстречавшей жирную мышь.

Здравствуй, я твоя смерть

Thu, 04 Mar 2004 04:03:33 GMT

- Так... фикус нужно поставить вот сюда, в точку денег.
Любомир фыркнул, ворочая горшок с фикусом - на мой взгляд, слишком неаккуратно ворочая.
- Что это еще за точка денег? Ты, мать, со своим фэн-шуй, или как его там, совсем, я смотрю, с ума сошла.
- Осторожнее!.. Не сломай.
Я погладила плотный темно-зеленый лист.
- Фикус - символ денег. Он должен стоять налево от входной двери, чтобы крона занимала верх левой стены... Ставь сюда. И аккуратней ты, в самом деле! Ты же хочешь, чтобы к тебе в карман с неба доллары сыпались? Тогда не разговаривай, а делай, как я говорю... Еще фонтанчик надо купить. Такой, знаешь, черненький, с камушками. Я видела в том магазинчике на Шипсхедбей-роуд, недалеко от метро. Только устанавливать его надо обязательно так, чтобы вода лилась не из дома, а в дом.
- А куда ты его поставишь? - Любомир, наконец, установил горшок с фикусом на место и потянулся за сигаретами. - В спальню?
- Нет, в спальню нельзя. В спальне даже картины с изображением воды вешать нельзя, не то что фонтанчики или аквариумы, - пояснила я со знанием дела.
- А что будет? - спросил Любомир без особого интереса, ища глазами пепельницу.
- Потеря денег. Ограбят, например. Или иным способом потеряешь все сбережения.
Любомир разгреб наваленные на кресло куртки и уселся, вытянув свои длинные мосластые ноги.
- Нюш, ты правда во все это веришь?
- Что значит - веришь? Это тебе не гадания и не летающие тарелки. Фэн-шуй - древняя китайская наука и искусство! Люди столетиями по ее принципам жили, кто мы такие, чтобы сомневаться в их мудрости? И не зови меня Нюшей, сколько можно просить!
Вообще-то, мы с Любомиром никогда не ругаемся всерьез. И это не моя заслуша - я-то, может, и всерьез бы поругаоась, может, даже с битьем тарелок, - но попробуйте побить посуду, когда на вас смотрят беззащитные глаза первоклассника, который всего-навсего слопал банку варенья!.. Вообще-то, Любомиру уже за тридцать, первоклассником он был в незапамятные времена, но, подозреваю, и тогда, как и теперь, ему удавалось избежать наказания, что бы он ни натворил: учителя-то всего лишь люди, а обаяние у Любомира совершенно нечеловеческое. Его теперь принято обозначать модным словом "харизма". Имечко "Любомир" этот харизматик получил якобы в честь деда-болгарина, но я сомневаюсь, что у него есть предки болгары. Болгары, в моем представлении, все похожи на Филиппа Киркорова - дородные, черноволосые, кудрявые, с бычьими очами. Хотя, вообще-то, я где-то читала, что они часто бывают голубоглазыми при черных волосах и общей смуглоте. Любомир не смуглый, и вообще вид у него совершенно среднерусский, безо всякой экзотики. Если, конечно, не считать экзотикой широкоплечесть при общей худобе и рост под метр девяносто.
- Что ты меня разглядываешь? - спросил он и состроил мне ужасную рожу. На рожи Любомир мастер: играл у себя в Омском ТЮЗе Бармалеев и Карабасов-Барабасов. Правда, и Прекрасных Принцев играл пару раз, приходится признать.
Я вздохнула и тоже взяла сигарету, оглядывая заваленное коробками и тряпками логово, которому предстояло стать нашей квартирой. Мы сняли эту квартиру на двоих после долгих раздумий и споров. Я знала, что одна я ничего приличного не потяну, да и Любомир был не прочь сэкономить на ренте. Мы не были мужем и женой, не были даже любовниками, то есть... ну, началось наше знакомство как романтическое приключение, и мы с Любомиром действительно некоторое время гуляли по Манхэттену, держась за руки и разглядывая архитектуру, как и положено влюбленным. Но потом, как ни странно, вместо того, чтобы закончиться либо свадьбой, либо жестоким разрывом, наши отношения переросли в настоящую дружбу, и мы как-то неожиданно поняли, что нам друг от друга ничего, кроме этой дружбы, не нужно. Может быть, дело было в прекрасном характере Любомира. Он на редкость теплый человек, мне с ним всегда было хорошо - и тогда, когда мы спали в одной постели, и сейчас, когда мы делать это перестали. За время нашего знакомства - а это уже без малого три года - Любомир раз сто заводил романы: дамочки его любят. Все эти романы кончались ничем, но, на удивление, никто из дам на него не обижался. Он хвастался, что умеет так выстроить отношения, что даже самые истеричные кошки расстаются с ним нежно и провожают доброй улыбкой.
Откровенно говоря, у меня тоже за это время случился роман, довольно бурный, из которого я вылезла совершенно без кожи и в стойкой депрессии. Пока этот роман длился, мы с Любомиром виделись редко - так, по-соседски забегали друг к другу за солью или молоком, потому что, - я забыла сказать, - мы жили в одном билдинге на углу Ист Шестнадцатой улицы и Кингс-Хайвей, и даже на одной лестничной площадке. Когда герой моего романа меня бросил, или я его бросила - в общем, когда мы расстались, Любомир сидел у меня каждый вечер, с заботливостью брата поил чаем с душицей, которую покупал в русской аптеке, рассказывал какие-то дурацкие истории из своей театральной жизни - словом, старался отвлечь от мрачных мыслей. Из всех его историй я запомнила одну, да и то только потому, что она напоминала мне моего возлюбленного, который всегда, прощаясь со мной, говорил: "Будь умницей!" В истории, которую в лицах рассказывал Любомир, тоже был такой тип. Герой-любовник. Когда они ездили на гастроли, он всегда заводил романчики с местными молоденькими барышнями. Бедняжки провожали его со слезами на глазах, бежали за вагоном и вообще вели себя, как полагается юным декабристкам. А он, суровый и мужественный, но нежный, целуя барышню с подножки поезда, каждый раз скорбно говорил: "Будь умницей!" Он говорил это в каждом городе, и как-то раз, при очередной душераздирающей сцене прощания, как только ловелас открыл рот, вся труппа высунулась из окон и хором сказала на весь перрон: "БУДЬ УМНИЦЕЙ!"
Любомир хорошо умел рассказывать, и я, помнится, тогда даже смогла выдавить из себя улыбку, представив, какое в этот момент было лицо у гастролера.
А еще он рассказывал, как, в студенчестве, они с друзьями раздобыли номер самого тупого и злобного преподавателя и, позвонив ему, проникновенно сказали в трубку: "Василий Павлович, вы мудак!" Разъяренный педагог закричал: "Алло! Кто говорит?!" На что звонивший невозмутимо ответил: "Все говорят!" - и, под общий хохот, положил трубку.
- Ты докурила? - спросил Любомир, потягиваясь. - Давай тогда продолжать, что ли? А то уже одиннадцатый час, и на чем мы будем спать?
- Я не знаю, на чем МЫ будем спать, - отрезала я, гася окурок в пепельнице, - а я лично буду спать на своей кровати.
- Вот так всегда, мадам, - Любомир придал своим голубым глазам выражение больного, брошенного, голодного щенка и повесил голову. - Сами, богатенькие и счастливые, будете нежиться в теплой постельке, а тут хоть пропади!..
- А я тебе говорила: привези свой футон сразу, - непреклонно ответила я. - А сейчас Севка уже точно лег спать, и нечего было говорить ему, что остальные вещи будешь перевозить завтра. Можно было упросить его остаться еще на часок, или хоть вэн оставить, не разбил бы ты его за одну поездку, а потом пригнал бы и поставил на место.
- Ага, - уныло возразил Любомир, продолжая изображать сироту, - а потом назад пешком шлепать? От Севки до нас ни на метро, ни на автобусе...
Я посмотрела на часы. Время приближалось к одиннадцати, Севка точно лег спать, - он всегда ложился рано, потому что вел исключительно здоровый образ жизни. Но тесниться с Любомиром на одной, да еще односпальной, кровати я не собиралась: я люблю спать свободно и вольно. Поэтому я решительно взяла у Любомира трубку мобильного телефона и набрала Севкин номер. К моему удивлению, он не спал.
- Ну, что там у тебя? - голос у Севки всегда был такой недовольный, точно его все вокруг отрывают от каких-то важных дел.
- Ты не спишь? - спросила я на всякий случай.
- Уснешь тут! - огрызнулся он. - Светка звонила, она возвращается сегодня, мне надо в Кеннеди ехать, встречать.
- Слушай, - обрадовалась я, - может, ты заодно захватишь Любомира, он быстренько вещи погрузит, там еще на одну ходку осталось, и ты его с вещами по пути в аэропорт сюда закинешь. А?
Севка оторопел от такой наглости и с минуту молчал.
- Анечка, - наконец, выговорил он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. - Ты знаешь, сколько времени?
- Ну, знаю. Но ты же все равно не спишь. И тебе все равно мимо нас ехать.
- Да. Мимо вас. Ну, пять - десять блоков в сторону - не крюк. И даже двадцать - не крюк. Но ты же хочешь, чтобы я сначала приехал к вам, забрал Любомира, а потом поехал на старую квартиру, помог ему погрузить, привез... - он сделал паузу и убежденно заключил: - Ты обнаглела.
- Ну, Севка, - проныла я. - Ты же сам понимаешь, этот Любомир такой болван... Я-то, ты же видел, свою студию полностью очистила, у меня все вещи тут, а он футон оставил, и все постельное белье, и теперь ему спать не на чем. Помоги, а? Ну, что тебе стоит? Все равно не спишь! А я тебе за это завтра тортик испеку.
Тортики - Севкина слабость. И он знает, что я умею их печь: домашние торты у меня очень хорошо получаются. Я вообще люблю готовить.
- Тортик? - спросил Севка с сомнением. - Завтра?
- Прямо с утра, - заверила я.
- Прямо с утра не надо, - задумчиво сказал Севка. - С утра я буду отсыпаться: завтра выходной. А потом Светка... Но где-то часам к пяти можешь приехать со своим тортиком.
- Вот спасибо! - обрадовалась я. - Так Любомир сейчас выходит, да? Когда тебя ждать?
- Через двадцать минут, - буркнул Севка и дал отбой.
Любомир, вместо того, чтобы броситься мне на шею, угрюмо прошлепал к раковине, налил себе стакан воды и выпил, глядя на меня глазами больной собаки. У него этот трюк очень хорошо получался, но я всегда отличалась жестокосердием, тем более, что знаю его не первый год.
- Ну, что такое? - спросила я ледяным тоном. - Тебе лень ехать? Тогда спать будешь на полу. На куртке.
- Вот так всегда, - замогильным голосом сказал этот негодяй. - Среди ночи выгнать человека на мороз и заставить заниматься непосильным трудом - в этом вся твоя суть, Анна Владимировна! Посмотри на меня! Нет, ты посмотри, посмотри! - он задрал свитер и втянул тощий живот до самого позвоночника, демонстрируя выпирающие ребра. - Ты видишь?! Видишь, какой я худой? Мне простудиться и умереть - раз плюнуть.
- Ничего, - жестоко ответила я, распаковывая ящик с посудой, и даже повернулась к нему спиной. - Худые обычно жилистые.
- Заболею туберкулезом, - зловеще пообещал Любомир, налил еще один стакан воды и стал громко пить.
- Дизентерией, - уточнила я. - Или тифом. Если не перестанешь хлестать сырую воду. Вон спрайт, в бутылке. И на улице не холодно. И, в конце концов, лучше бы поблагодарил меня за то, что я Севку уговорила! Мне еще расплачиваться завтра - тортик печь. И общаться с его Светкой.
- Да, Светка - это катастрофа, - согласился Любомир, ставя стакан в мойку. - Сочувствую.
- Не сочувствуй, - отрезала я. - Ты со мной пойдешь. В качестве жертвы. Светка тебя любит.
- Меня вообще женщины любят, - ответил он самодовольно, но тут же попытался отвертеться от визита: - А может, ты одна поедешь, отвезешь тортик и вернешься, а я пока шторы повешу, мебель соберу, то - сё...
- И не мечтай. Если тебя не будет, Светка меня заговорит. У меня голова лопнет. И вообще, хватит препираться, иди вниз - тебя уже Севка ждет, наверное.
Любомир, ворча, натянул куртку, сунул в карман мобильник, чмокнул меня в висок, я отмахнулась, и он закрыл за собой дверь. Я слышала, как он проскакал на своих длинных ногах вниз по лестнице - лифта в нашем маленьком билдинге не было. Я выглянула в кухонное окно - он стоял у подъезда и курил. Потом подъехал Севка на своем вишневом вэне, Любомир поднял голову, увидел меня в окне, махнул рукой и сел в машину.
Больше я его не видела. Никогда.

Один штук закончился

Tue, 02 Mar 2004 16:44:23 GMT

У меня еще есть такие историйки. Надо?

Конец

Tue, 02 Mar 2004 02:18:05 GMT

Я ничего не успела понять: ветер бросился мне в лицо, паническое ощущение падения заставило зажмуриться, и
единственное, что я могла - изо всех сил стискивать край пальтишка девочки, которая почему-то не закричала. Но
крик я услышала - это был мой собственный крик, отчаянный и короткий. Дальше я помню смутно: удар, но вовсе не
такой сильный, как я ожидала, треск рвущейся ткани, девочка каким-то образом оказывается у меня в руках, снова
падение, снова удар и треск... Нас с нею спасли маркизы, натянутые над окнами - эти бело-зеленые полосатые
тенты, придающие улице европейский вид.
На трех верхних этажах маркизы защищали окна от солнца, на следующем их не было, но было что-то вроде
декоративного балкончика, который задержал наше падение, потом опять маркиза - девочка слабо вскрикнула,
зацепившись за каркас, но я, продолжая падать, утянула ее за собой...
Над входом был полотняный козырек, он порвался под нашим весом, но упали мы не на мостовую - кто-то подхватил
нас и, не удержав, свалился навзничь, а мы - на него.
Я продолжала держать ребенка мертвой хваткой и не могла открыть глаза: боялась, что увижу у себя в руках
окровавленный трупик, боялась, что девочка расшиблась во время нашего полета о стену, о кирпичи, о мостовую...
Не знаю, сколько времени мы так лежали, оглушенные падением.
Малышка зашевелилась первой.
Я рефлекторно прижала ее к себе, и она тихонько пискнула - видимо, мои объятия больше напоминали стальные
клещи. Постаравшись ослабить свою хватку, я открыла глаза, увидела, что лежу на груди Стаса, и резко села. Голова
у меня закружилась, и я чуть не потеряла сознание, во всяком случае, в глазах потемнело, а когда темнота немного
рассеялась, я увидела, что Стас тоже уже сидит на земле и трясет головой. Где-то выла сирена, этот вой
приближался. Девочка стояла рядом, держалась за мое плечо и всхлипывала. Я обняла ее и ощупала с ног до головы
- чудо чудное, на ней не было ни царапины!..
- Ч-черт!.. - с чувством сказал Стас. - У меня такое ощущение, что я поймал пушечное ядро.
- Ты в порядке? - спросила я хрипло. Голос не слушался. Я подняла голову и посмотрела вверх - туда, откуда мы
падали. Здание не казалось таким уж высоким, но уж искалечиться мы были должны на сто процентов. Ветерок
лениво шевелил клочья разорванных маркиз. Я мысленно поблагодарила Бога, судьбу, хозяев дома, натянувших над
окнами эти полотняные козырьки от солнца, и повернулась к Стасу. Вообще-то, если бы не он, мы наверняка
сломали бы руки и ноги, даже несмотря на задержавшие наше падение маркизы.
- Как ты здесь очутился? - спросила я все еще каким-то чужим голосом.
Он пожал плечами и поморщился: видимо, все-таки ушибся.
- За тобой помчался, естественно. А ты что думала? Я сразу понял, что ты решила сбежать, как только услышал, как
ты пыхтишь, протискиваясь в окно.
- Я?!.. - от негодования я задохнулась.
- А кто - я?.. С такими бедрами только в окна лазать...
Я собиралась высказать ему все, что о нем думаю, но вспомнила о нашем враге. Что же мы сидим! Он нас сейчас с
крыши перестреляет, как цыплят!..
- Вставай! - я начала тянуть Стаса за куртку, пытаясь поднять на ноги. - Нам же надо...
- Ничего нам не надо, отпусти, - он все еще морщился. - Вон он, твой красавчик...
Я оглянулась и увидела выходящего из подъезда Горчика. В одной руке у него был пистолет, а другой он вел в поводу
пристегнутого к нему наручниками папенькиного партнера. Увидев меня, красавец белозубо рассмеялся - казалось,
его совершенно не смущает собственное плачевное положение.
- Жива? Ну, ты шустра, мать... Вся в своего папашку. И девчонку не выпустила! Надо же... Слушай, я совершил
ошибку, признаю. Мне нужно было самому на тебе жениться. Ты мне подходишь. Я таких отчаянных люблю. А может,
еще не все потеряно?..
- Да пошел ты, - ответила я невежливо и отвернулась.
В это время возле нас остановились сразу несколько машин - они окружили нас кольцом: две полицейских, служба
скорой помощи и почему-то пожарная команда.
Все сразу заговорили, все завертелось вокруг нас, я крепко держала малышку, не давая никому забрать ее у меня.
Она все молчала, только тихо, бесслезно всхлипывала в шоке и, в свою очередь, цеплялась за меня своими тонкими
цепкими пальчиками. Я прижимала ее к груди, мне почему-то казалось очень важным все время чувствовать частый
стук ее маленького сердечка напротив своего, стучащего с испуганными перебоями. Так, с нею на руках, и влезла в
"скорую", а следом с помощью медбратьев вскарабкался Стас. Обе его руки были засунуты в какие-то странные
приспособления, не позволяющие ему двигать плечами и сгибать локти.
Уже в госпитале, после того, как нас осмотрели, ощупали, сделали рентгенограммы, сонограммы и еще что-то там, я
вдруг, неожиданно для себя, разрыдалась и никак не могла успокоиться. Медсестра гладила меня по плечу и что-то
говорила успокаивающим голосом, но я все рыдала и рыдала.
Малышка - ее звали Рахель - была цела и невредима, только испугалась. У Стаса были вывихнуты оба плеча, и
врачи говорили, что ему повезло: обычно в таких случаях ломают шеи, в лучшем случае - ключицы. Если бы он
просто шел мимо, и мы свалились ему на голову, он бы наверняка погиб, хотя и смягчил бы, конечно, наше падение.
Но Стас не шел мимо, он ловил нас специально, вытянув руки, и его сильные, тренированные плечи моряка
выдержали.
Мы сидели в закутке, отгороженном тяжелой шторой от других больных, и я все рыдала и рыдала, даже после того,
как мне дали выпить какую-то гадость.
- Ну, хватит, прекрати, - сказал, наконец, Стас, - у тебя уже нос покраснел и глаза опухли. Смотри, если ты мне
разонравишься, пеняй на себя. Я уже почти решил на тебе жениться, но с таким носом...
От возмущения я тут же перестала плакать. Еще один! Нет, они все решили меня извести этим чертовым летом!
- Заруби себе на своем красивом носу! - закричала я шепотом, чтобы не испугать задремавшую у меня на коленях
Рахель. - Я не собираюсь выходить замуж в ближайшие десять лет! А если и соберусь, то уж, во всяком случае, не за
тебя!..
- В ближайшие десять лет? - спросил он невозмутимо.- Значит, до пенсии ты решила сохранить невинность? Ничего,
я подожду.
Клянусь, я хотела его убить! Но, к сожалению, у меня не было под руками ничего подходящего.

* * *

Я вам не советую, господа, ездить на Багамы этой весной. Во-первых, там жара. Во-вторых, скучища. Хотя, меня все
это, честно говоря, не очень-то и волновало: в номере постоянно работал кондиционер, а скучать мне было некогда.
Я, вообще-то, еще не слыхала о тех, кто скучал бы в свой медовый месяц.
Моим шафером на свадьбе был Сенечка - он как раз вышел из госпиталя, а пару оставшихся бледных синяков я ему
собственноручно припудрила, так что их было совсем незаметно. Он, конечно, по своей всегдашней привычке,
принялся ныть, что вот, как обычно, я, эгоистка такая, выхожу замуж, а он остается совсем один, его никто не
понимает, с женщинами ему не везет... Но потом увидел мою новую секретаршу Адель и сначала застыл на месте, а
потом начал таскаться за ней, как хвост, молча глядя на нее преданными глазами маленького покинутого щенка.
Были на свадьбе и Горчик, и лже-Ян, - то есть, конечно, Эдик, которого старик китаец на удивление быстро поставил
на ноги своим "сяем" - и безо всякого госпиталя. И Алекс. Не могла же я не позвать на свадьбу собственного сводного
братца, хоть он и порядочная сволочь! К счастью, папенькин партнер не успел его закопать, как обещал, а просто
связал и бросил в подвале, откуда его освободила Инес. Инес тоже присутствовала на свадьбе, неслышно сидела в
уголке, сверкая оттуда своими жгучими глазами на мою мамулю. Мамуля же ни на что не обращала внимания, занятая
малышкой Рахелью. Вот представьте себе, моя суровая мамуля, никогда, сколько я себя помню, не погладившая
меня по голове, мгновенно всем сердцем прикипела к новоявленной внучке... или дочке?.. Нет, дочкой Рахель сразу и
безоговорочно стала считать я, хотя она и приходилась мне сводной сестрой. Наше сходство, между прочим,
действительно бросается в глаза, и, когда я гуляю с нею в парке, мне часто говорят, что девочка - вылитая мама.
Свою родную мать Рахель не помнит, она воспитывалась в семье каких-то дальних родственников матери, и, похоже,
ей там жилось несладко. Меня она стала называть мамой с того момента, как проснулась у меня на руках в госпитале,
и, естественно, этим сразу покорила мое сердце. Не знаю, что там произошло у нее в головенке во время падения, но
она всерьез поверила, что долгожданная мамочка ее, наконец, нашла. И слава Богу.
Я еще ничего не сказала про Энди... Ах, Энди!.. Он тоже был на свадьбе, и они со Стасом были так похожи в своих
смокингах, что в первый момент я не знала, кому должна подать руку, чтобы идти к алтарю. Но потом увидела
глубокую печаль в глазах цвета неба над Парижем...
Стас сразу смекнул, что братец может составить ему конкуренцию, и умыкнул меня на самолет на Багамы, не
дожидаясь конца веселья. Малышку я оставила с мамулей, и сейчас это единственное, что нарушает мое
безоблачное, полное безделья, солнца, фруктов и ласк существование. Нет, пожалуй, не единственное - что греха
таить, я тревожусь и о своей любимой газете. Никак не могу привыкнуть, что они там вполне справляются без моего
чуткого руководства, а из Благолепова получился вполне приличный заместитель редактора. Кто бы мог подумать -
такой разгильдяй!..
Ну, в общем, о Рахели я беспокоюсь больше, несмотря на то, что из мамули, как ни странно, кажется, вышла
прекрасная бабушка. Нет, она не бросила курить, на что я, честно говоря, очень надеялась, но пригласила к себе в
дом рабочих, которые поставили в кухне мощную вытяжку, и теперь мамуля курит только там - а это значит, что она
курит реже, чем всегда, ведь одно дело - бездумно вытащить очередную сигарету из пачки и зажечь спичку, а другое
- выйти для этого в соседнее помещение, включить вытяжку... Впрочем, мамуле и не особенно хватает времени для
курения. Она целыми днями гуляет с Рахелью, покупает ей развивающие игры, красивые платьица, купает ее,
причесывает, наряжает, читает ей книжки, придирчиво выбирает фильмы, которые можно смотреть пятилетнему
ребенку... Когда мы встретились на крыше, малышка говорила только по-испански, но теперь - а ведь прошло всего
каких-то шесть месяцев! - она уже довольно свободно общается по-английски и по-русски. Очень умная девочка,
прекрасные мозги, скажу без ложной скромности - вся в нашу породу!
Да, я забыла сказать про завещание. Фонтанный дом я подарила Алексу. Он в нем вырос, и оставить его там было
только справедливо. К тому же, я не хочу бывать в этом доме - во мне при взгляде на гостиную немедленно
просыпаются романтические воспоминания. А продать его у меня рука не поднимется. Так что Алекс и Инес
по-прежнему живут в Матаване. Правда, Алекс частенько наведывается в Бруклин, потому что у меня в газете
появилась новая журналистка - молоденькая такая козочка из Москвы, и Алекс явно положил на нее глаз.
Из Энди Стас решил воспитать мужчину и для этой цели отправил его управляющим на наш рудничок в Мексике.
Думаю, он хотел убить одним выстрелом двух зайцев, сплавляя своего близнеца с глаз долой, но я благоразумно
молчу на эту тему. Конечно, Стас отдает себе отчет, что одному Энди ни за что не справится, и мы наняли очень
хорошего дельца, бывшего одессита по имени Стивен - думаю, что через годик - другой он уже достаточно нагреет
руки, чтобы начать честно печься о хозяйском добре. Да и Энди не даст пропасть. А в помощь ему я сплавила на
рудник Сенечку. Пусть зарабатывает хорошие деньги в трудных условиях и отучится, наконец, ныть.
Лже-Ян, в память о его отважном броске, спасающем мамулю во время перестрелки, получил солидный счетец в
банке, позволивший ему оформить документы на приезд в Америку его любимой с ребенком. Сейчас, пока мы
нежимся со Стасом на Багамах, они уже, вероятно, встретились. Мы со Стасом потихоньку от него решили сделать
ему свадебный подарок и выкупили дом, в котором он живет, оформив документы на его имя. Вот будет сцена, когда
он найдет эти документы! Я спрятала их в тот самый ящик для инструментов, где мы с Горчиком обнаружили
подкинутую бритву и письма.
Кстати, о Горчике. Он был единственным, кто не принял от меня ничего, ни копейки. Накануне нашей свадьбы он
пришел ко мне, сухо поздоровался и сказал, что уезжает навсегда. На родину предков, в Россию. В Петербург. Там
сейчас, - сказал он, - такая криминальная обстановка, что русские очень нуждаются в хороших детективах.
Переубедить его я не смогла.

Ну, конечно...

Tue, 02 Mar 2004 02:16:33 GMT

Выспаться мне не удалось. Только я задремала, прижимая к груди под майкой папку с завещанием, как чья-то нетерпеливая рука начала трясти мое плечо так, будто собиралась вытрясти из меня душу.
Я застонала и стряхнула отвратительную конечность, однако она тут же снова вцепилась в мое плечо и встряхнула сильнее прежнего. Пришлось просыпаться.
С трудом разлепив тяжелые веки, я с ненавистью посмотрела на склонившегося надо мной Стаса - конечно, кто же еще это мог быть, такой бесцеремонный и жестокий!
- Что тебе нужно? - спросила я хриплым спросонья голосом. Другой бы на его месте от моего тона провалился сквозь землю, но этот негодяй даже не извинился.
- Вставай, - объявил он хмуро. - Тебя к телефону.
- К какому телефону? - не поняла я.
В целях конспирации я не дала мамуле номер здешнего телефона, и, значит, звонить мне никто не мог.
- Этот гад позвонил на мой мобильник. Он знает, что мы вместе. Требует тебя. Вставай и поговори с ним.
Я как-то сразу поняла, о каком гаде идет речь. Конечно, об этом загадочном папенькином партнере, который хочет извести всех наследников, чтобы самому захапать и рудничок в Мексике, и все остальное.
Спустив ноги с кушетки, я поморщилась от боли в колене и откинулась к стене, обреченно протянув руку за трубкой. Кто бы знал, как мне не хотелось разговаривать ни с какими искателями наследства!.. А хотелось мне немедленно уткнуться в подушку, проспать часов двадцать подряд, а потом проснуться, принять душ, одеться, накраситься и поехать на работу, в свою любимую газету, о которой я уже успела очень сильно соскучиться.
Стас вложил трубку мобильника мне в ладонь, я поднесла ее к уху и злобно сказала:
- Я слушаю.
- Приветик, сокровище! - развязно хохотнул в трубке тот самый не лишенный приятности баритон, который я уже слышала после стрельбы в мамулином доме. - Я хотел бы с тобой встретиться. Шустрая ты такая... за тобой не угонишься. В общем, так. Встречаемся в Манхэттене, адрес я тебе скажу. Принеси с собой завещание.
- А на черта ты мне сдался? - невежливо ответила я. - Я совершенно не собираюсь с тобой встречаться. Я спать хочу.
- Встретиться тебе со мной придется, моя прелесть, - голос в трубке неожиданно стал холоден, как стальной клинок. - И завещание твоего дорогого папочки тоже придется отдать. У меня девчонка.
- Какая девчонка? - спросила я машинально.
- Сама знаешь, какая, - опять хохотнул он. - Твоя сводная сестра. Сиротка из Мексики. Бедный ребенок. Пять лет. Хорошенькая, как куколка. И такая же рыжая, как ты. Представляешь?
Сердце у меня сжалось. Не то чтобы я испытывала какие-то родственные чувства к этому чужому ребенку. Я и папашу-то своего никогда не видела, а он наплодил, понимаешь, детей по всему свету, что же мне теперь - о каждом заботиться?!.. Но мысль о том, что маленькая, пусть чужая, девочка находится в руках этого мерзкого типа была для меня невыносима. Сирота, совсем маленькая, совершенно одна... Я передернулась и прошипела в трубку:
- Говори адрес.
- Умница, - довольно произнес гад. - Сентиментальность, оказывается, ваша фамильная черта. Твой братец Алекс тоже умолял не причинять тебе зла и не трогать ребенка... Даже пытался остановить меня. Пока я его не успокоил.
- Что ты сделал с Алексом, скотина? - крикнула я, неожиданно для самой себя впадая в неконтролируемую ярость. Ну, я уже говорила, что, когда задевают мою семью, я превращаюсь в раненую тигрицу.
В трубке раздался издевательский хохот. Ответа на свой вопрос я не получила, зато, отсмеявшись, гад продиктовал мне адрес в Манхэттене.
- Приходи одна, - предупредил он в конце. - Как во всех порядочных детективах делается. Если попробуешь приволочь за собой кого-нибудь из этих придурков, которых я еще не успел закопать, будешь пенять на себя. А главное - с малюткой тогда непременно что-нибудь случится.
И он бросил трубку.
Видимо, Стас понял по моему лицу, что меня сейчас лучше ни о чем не спрашивать. Поэтому он просто молча наблюдал за тем, как я встаю, пересекаю комнату и направляюсь в ванную, по пути бросив взгляд на часы. Если они не стояли, то сейчас было ровно пять утра. Этот подонок не дал мне поспать и часа.
В ванной я заперлась, разделась и встала под душ. Конечно, о том, чтобы заехать домой переодеться, речи не шло, но, по крайней мере, прохладная вода должна была меня хоть немного оживить. Она и оживила. Почти. По крайней мере, руки и ноги у меня начали хоть немного сгибаться. Спина все равно была деревянной, но тут уж не до хорошего. Вообще, господа, я хочу вам сказать, что лучшее средство заработать радикулит и остеохондроз - это посидеть пару часов за рулем в напряженной позе, а потом поспать на мягкой, проваливающейся кушетке.
Растершись как следует полотенцем, которое я сочла свежим, я натянула свой спортивный костюм, уже не казавшийся мне таким мягким и приятным, надела кроссовки, засунула папку с завещанием под майку и вышла из ванной.
Стас сидел в кухне и ждал меня с чашкой крепкого кофе. И за это я была ему бесконечно благодарна. Пока я пила кофе, он молчал. Я тоже молчала, глядя поверх его головы в начинающее светлеть окно.
Своего брата он, видимо, перетащил в спальню, а Горчик спал прямо в кресле - Стас только подставил ему под ноги мягкий табурет. Лицо детектива выглядело неважно - синяки и ссадины стали более заметны, волосы свалялись, длинный нос заострился. Я надеялась, что китаец не просмотрел какого-нибудь скрытого перелома, и Горчик не угодит в госпиталь на неопределенный срок.
- Ты поедешь? - нарушил, наконец, молчание Стас.
Я кивнула, не собираясь открывать рот. На душе у меня было муторно. Во-первых, я просто боялась. А что вы хотите! Я женщина, и мне положено дрожать от страха в разных сложных жизненных обстоятельствах. Во-вторых, я беспокоилась за этого кретина Алекса. Конечно, он не сделал мне ничего хорошего и вообще был порядочной сволочью, но все-таки родственник... В-третьих, я боялась себе представить, какую гадость омерзительный папашин партнер может сотворить с попавшей к нему в лапы маленькой девочкой. И почему-то именно это тревожило меня больше всего. Возможно, во мне взыграл нереализованный материнский инстинкт.
Ехать я собиралась на машине Горчика. Ее я уже знала, да и вообще - у меня не было выбора.
- Я поеду с тобой, - сообщил Стас, допивая кофе одним глотком. - Ты такая дура, что обязательно попадешь в историю.
- Никуда ты не поедешь, - ответила я бесцветным голосом. - Я, конечно, дура, но не до такой степени, чтобы нарушить объявленные условия. Мне было велено приехать одной.
- Хорошо, - он встал и сильно потер шею. - Ты поедешь одна, а я поеду следом.
- И все испортишь, - окрысилась я. - Нет уж, если он тебя заметит, пиши пропало...
- Вы никуда не поедете, - раздался из кресла глухой голос. - Я собираюсь задержать вас по подозрению в убийстве.
Мы оба обернулись на детектива, и лица у нас, видимо, были такие, что тот нахмурился.
- Вы, мисс Верник, будете задержаны как свидетельница. А вы, сэр, по подозрению...
- По подозрению в чем?! - лицо Стаса не предвещало ничего хорошего.
- Ваш брат был убит, - упрямо сказал Горчик. - Ваш второй брат явно в этом замешан. Ваш третий брат... в общем, тут дело нечисто, и вы должны быть допрошены по всем пунктам. Подробно.
- На здоровье, - пожал плечами Стас. - Допрашивайте. В тюрьму вы меня посадите, что ли?
- Во всяком случае, из этого дома вы не выйдете, пока я вам не разрешу, - спокойно сказал детектив и поднял руку. В руке у него был пистолет.
Я сдавленно ахнула и отпрянула назад. Не то чтобы я испугалась пистолета в руках Горчика - в меня он стрелять, разумеется, не станет. Просто у меня появился план.
Стас стоял посреди комнаты, смотрел на пистолет, и его лицо все темнело и темнело, постепенно становясь чернее тучи. Детектив, в свою очередь, не сводил с него глаз.
Я приложила руку к животу и пискнула слабым голоском:
- Извините, мне нужно в туалет...
Они не обратили на меня внимания. И зря. Потому что я шмыгнула в ванную, заперла дверь, пустила воду, открыла окно и вылезла наружу, ободрав плечо об узкую оконницу.
Добежать до машины и завести мотор было делом нескольких секунд. Думаю, когда эти двое идиотов очухались, я была уже на Кони Айленд.
Адрес, который назвал мне папенькин партнер, находился на тихой и красивой улице Святого Марка. Дома здесь были, в основном, двух и трехэтажные, но попадались и старые кирпичные шестиэтажные билдинги, в одном из которых и располагалась нужная мне квартира.
Поднимаясь по лестнице, я представляла, как посмотрю в глаза этому гаду, которому богатство так важно, что ради него он готов поубивать половину Нью-Йорка, и что скажу ему.
Гад ждал меня - дверь в квартиру была приоткрыта. Я вошла, постояла у порога, привыкая к полумраку - в квартире было значительно темнее, чем на улице, а свет почему-то не горел. Когда мои глаза, наконец, смогли различать предметы, я прошла по квартире - это была жалкая меблированная студия с кухней и душем, и в ней никого не было. На обшарпанном столе белел клочок бумаги. Я подошла поближе, взяла листок и поднесла его к окну, чтобы разобрать то, что там было написано.
"Поднимайся на крышу". Всего три слова. Я задумалась. На крыше этот гад может сделать со мной все, что угодно - я панически боюсь высоты. Вроде бы, шестой этаж - это не Эмпайр Стейт Билдинг. Но мне хватит. Кроме того, эти старые здания довольно высокие, и шести этажей вполне достаточно, чтобы умереть на лету от разрыва сердца. Или разбиться в лепешку о мостовую внизу.
Откровенно говоря, мне ужасно не хотелось никуда идти, тем более, на крышу. Надо было взять с собой Стаса, подумала я с запоздалым раскаяньем. Но Стаса рядом не было, а в ушах у меня звучал голос: "С малюткой непременно что-нибудь случится..."
Мешкать было нельзя. Я глубоко вздохнула, на секунду зажмурилась, достала папку с завещанием и, держа ее в руках, вышла из квартиры.
Ветер, которого совсем не чувствовалось внизу, ударил мне в лицо, когда я оказалась на крыше. Низкие облака, предвещающие дождь, казалось, нависли над самой головой, так, что хотелось пригнуться. На дальнем краю крыши, у низкого бортика, стояли две фигуры: одна высокая, широкоплечая, в длинном кожаном плаще, а другая - маленькая, озябшая, в синем пальтишке, с развевающейся по ветру охапкой спутанных рыжих кудрей. При виде этой крохотной жалкой фигурки мое сердце дрогнуло и перевернулось. Гад крепко держал девочку за руку, а она стояла смирно, только ежилась под порывами ветра.
Я сделала несколько неуверенных шагов вперед, стараясь не смотреть вниз, и увидела, как большая рука сильнее стиснула детскую ручонку.
- Я пришла! - крикнула я поспешно. - Отпусти ребенка!
Гад усмехнулся. Я подошла еще ближе, и теперь видела его лицо. Да, господа... Сказать, что он был красив - значит, не сказать ничего. Про таких говорят - дьявольски красив. Его глаза сверкали, густые волосы падали на воротник роскошной блестящей волной, белоснежные зубы поблескивали в утреннем полумраке.
- Отпущу, конечно, - пообещал он, не переставая улыбаться, и подтянул девочку поближе к себе. - Давай сюда папку, радость моя.
Я больше не смотрела на него - я вглядывалась в бледное личико ребенка. Глаза девочки были полны слез, но она молчала. Я протянула одной рукой папку, другую руку протягивая к малышке. Мне хотелось взять ее на руки и прижать к себе.
Гад принял папку у меня из рук, умудрился раскрыть ее, не выпуская детской ладошки, бегло просмотрел содержимое, удовлетворенно кивнул, широко улыбнулся и быстрым неуловимым движением перебросил девочку через бортик крыши. В ту же секунду я, не успев ни о чем подумать и вообще не поняв, что делаю, нырнула следом, успев схватить полу синего пальтишка...